Останься в моей памяти (СИ)

Хасан, между тем, бережно убирает влажные пряди с моего лица, пальцы скользят по лбу, проверяя температуру. В его прикосновениях столько ласки, аккуратности и осмотрительности, что я вздрагиваю невольно.
— Что ты делаешь? — сглотнув и облизнув губы, спрашиваю.
— Сторожу тебя, — отвечает он, и мне кажется, что его глаза улыбаются.
— Зачем? — шепчу, когда он опускает мою голову обратно на подушку.
  
— Ты заболела.
— О да, — я пытаюсь усмехнуться, но выходит только слабый выдох. — Я вижу.
Кашель возвращается. Меня скручивает, ломит рёбра, и я не могу остановиться. Хасан сжимает мою руку и смотрит встревоженно. Когда я снова ложусь, он подносит мои горячие, дрожащие пальцы и сквозь маску целует их.
— Девочки где? — сипло, почти неслышно проговариваю.
— Готовят внизу. Они молодцы.
— Я хотела сделать тебе манты.
Он качает головой.
— А теперь мы ждём врача.
То, что крутилось в голове, он и озвучил. На лбу и висках снова проступает испарина. Я кусаю губу, чтобы не заплакать.
— Ты думаешь, у меня ковид?
— Такой протокол, Айла, — поглаживает по щеке. — Мобильная бригада сегодня приедет, возьмёт у тебя ПЦР-тест и осмотрит.
В горле встаёт ком, который я не могу проглотить. Из уголка глаза вытекает слеза, скатывается по виску в ухо.
— Мне страшно, — шепчу я. — Господи, как же мне страшно.
— Я буду рядом, — он снова сжимает мою ладонь, и теперь я тоже обхватываю его пальцы.
Отвожу взгляд и смотрю в потолок. Боже, именно сейчас мне страшнее всего, потому что то, что по новостям передают о новых случаях заражения и смертей… Мой одноклассник недавно умер от короны, а подруга моей сестры сейчас на ИВЛ без сознания. Я не хочу быть ещё одной цифрой в статистике, и самое печальное, что я сама виновата, и теперь под угрозой мои дети.
— Несколько дней назад, — говорю медленно, подбирая слова, — я ходила в аптеку.
Хасан замирает.
— У них нет доставки. Я пошла сама. Мне надо было… — я замолкаю. Не могу ему признаться, что на фоне стресса у меня диагностировали гормональный дисбаланс, и с конца прошлого года я принимаю лекарства каждый день. — Да неважно.
Я закрываю глаза и вижу себя в той аптеке. Маска, перчатки, очередь. Женщина передо мной чихнула. Я отодвинулась, но, видимо, поздно.
Какая ирония — подхватить ковид в аптеке.
— Ты не должен здесь быть, — говорю я, мотая головой. — Ты заразишься.
— Не заражусь.
— Хасан…
— Айла, — он перебивает меня, — я останусь. Сколько нужно. Не спорь. Тем более мне теперь нельзя уехать: я же контактный.
— Дурак, — шепчу я, открыв глаза.
— Знаю, — он усмехается под маской.
Так хочется кричать и плакать, но сил нет. Да и не поможет это. Очень быстро неимоверная усталость снова скручивает. Веки тяжелеют. Кашель, кажется, отступил на время, и я хочу спать.
— Не уходи, — прошу его, находясь уже на границе сна и реальности.
— Не уйду. Я буду рядом.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Снова блуждаю по тьме, но ещё не до конца провалилась. Чувствую, как он гладит мои волосы. Тихо, ритмично, как когда-то давно, когда мы были мужем и женой, и я засыпала у него на плече.
— Хасан, — наверное, мне уже снится, что я зову его.
— Мм?
— Ты скучал по мне?
Его ладонь на мгновение замирает, а потом продолжает гладить.
— Очень, — слышу я сквозь сон. — Я очень по тебе скучал, любимая.
И всё-таки, наверное, мне это уже снится…
  
Глава 51
 
Хасан
— Нет, дома оставлять нельзя, — строго говорит уставший врач мобильной бригады после того, как осмотрел Айлу и послушал её дыхание. На нём белый защитный костюм, прозрачные очки, маска, перчатки. — Я думаю, здесь сильное поражение лёгких. Нужен рентген
— Я не хочу в больницу, — плачет она, прикрыв глаза ладонью. Я приобнимаю её, к себе прижимаю и сквозь маску целую в макушку. — Я боюсь. Можно дома лечиться? В новостях передавали…
— Дома не будет должного ухода, поймите, — настаивает доктор, который и так держится уже из последних сил. — Это очень коварная болезнь. Сегодня вы ещё сидите, а к вечеру вас могут уже подключить к ИВЛ. Но и его у нас, к сожалению, не хватает. Поэтому лучше собирайтесь.
Айла поднимает на меня полные слёз глаза. Температура у неё спала, но, я думаю, ненадолго. Она смотрит на меня с мольбой, но я согласен с врачом, потому что очень боюсь за неё. Я невероятно боюсь её потерять, ведь эта болезнь никого не щадит, косит и молодых, и стариков.
— Айла, — беру её лицо в ладони, стираю большими пальцами мокрые дорожки, — всё будет хорошо, ехать надо. Врач полностью прав.
— А девочки? — в отчаянии шепчет она.
— Всё будет хорошо. Девочки со мной.
— Сколько детей? — спрашивает врач.
— Трое.
— У них тоже надо взять тесты. И у вас.
Пока доктора берут ПЦР у девочек, я собираю сумку для Айлы. Коварство болезни в том, что ухудшение наступает очень быстро. Вот только пять минут назад Айла говорила, что боится ехать в больницу, а сейчас снова резко подскочила температура и начался сильный кашель.
— Айла, — зову я тихо.
Она открывает мутные, воспалённые глаза и смотрит ими так, будто не узнаёт. Затем она снова прикрывает веки и дышит тяжело. На лбу испарина, но Айла кутается в одеяло, будто ей холодно.
— Айла, нужно переодеться.
— Я сама, — шепчет она, но даже не пытается сесть.
Подойдя к кровати, сажусь на край и осторожно откидываю одеяло. Шёлковая сорочка на ней мокрая насквозь, прилипла к телу.
— Я помогу.
Айла не спорит, когда я стягиваю сорочку через голову, стараясь не причинять боль. Кожа у неё горячая, липкая, и я чувствую, как дрожит её тело. Она постанывает, когда я поднимаю ей руки — видимо, снова болят суставы, и каждое движение отзывается болью.
— Прости.
— Ничего, — еле слышно отвечает она.
Я кладу мокрую сорочку на пол и надеваю на Айлу сухую футболку. Делаю это осторожно, просовывая руки в рукава, расправляя складки.
— Теперь штаны, — говорю я.
— Хасан...
— Я помогу. Не смотри.
Она закрывает глаза. Я снимаю с неё трусики, меняю на сухие. Дрожу сам, но быстро беру себя в руки. Надеваю мягкие домашние штаны на резинке. Завязываю тесьму, чтобы не спадали — она, кажется, похудела за эти сутки.
Моя бедная Айла… Эта женщина всегда была сильной, самостоятельной, смелой. А сейчас она маленькая, хрупкая, потерянная.
Моя Айла, моя.
— Всё. Сейчас тебя увезут в больницу.
Она открывает глаза и смотрит на меня.
— Хасан, — зовёт она совсем тихо и обессиленно. — Я боюсь умереть, боюсь не вернуться.
Взяв её ладонь в свою, сжимаю тонкие пальцы. Говорить тяжело, кажется, ком разъел горло.
— Я знаю, что ты вернёшься.
Но на самом деле я ничего не знаю, потому что моменты из будущего, которые я видел в коме, не всегда совпадают с реальностью. И сейчас мне страшно так же, как и Айле, потому что я не могу предсказать того, что случится. Я могу только молиться за то, чтобы она выжила.
Два врача спускают Айлу на носилках на первый этаж. Девочки в холле. Руфина плачет, прижимаясь к Медине. Алиюша смотрит на нас огромными глазами, не понимая, что происходит. Оказавшись рядом с ней, обнимаю её за плечи, говорю, что с мамой всё будет хорошо.
Айла шевелит губами, то открывает глаза, то закрывает.
— Мама! — кричит Алия, бросаясь к ней.
— Я вернусь, — шепчет Айла. — Я скоро вернусь.
— Мама, не уходи! — Алия плачет, и Руфина оттаскивает её, обнимает так, чтобы она не видела.
— Я вернусь, — повторяет Айла.
Её выносят на улицу. Скорая стоит у дома, мигает синими огнями. Врачи кладут Айлу внутрь.
— Можно я с вами? — спрашиваю с надеждой.
  
— Нет, — качает головой врач. — У нас строгий протокол. Мы передадим информацию о вас. С этого дня вы все на изоляции.
Это последнее, что он мне говорит, после чего он садится рядом с Айлой и закрывает дверцы. Водитель плавно газует, машина движется к воротам, а я иду за ней, провожая и мысленно перебирая все молитвы, которые очень давно не вспоминал.