Останься в моей памяти (СИ)

Сзади едет Айла на своей машине. Обернувшись, я вижу её в окне — она держит дистанцию, не обгоняет.
Я думаю о том, как войду в дом. В наш дом, который в моих видениях был чужим и переделанным. Она его перекрасила, переставила мебель, стёрла моё присутствие. Но сейчас он снова наш. И когда я выхожу из авто, опираюсь на трость и обвожу взглядом любимый двор, яблони и качели, сердце щемит от восторга и боли за то, что я наделал.
  
— Папа! Папочка!
Из дома выбегают девочки и несутся ко мне.
— Осторожно! Не сбейте папу с ног! — строго велит им Айла.
Оборачиваюсь через плечо и встречаюсь с ней взглядами. Да, я дома. Но она этого не хочет.
  
Глава 47
 
Первая ночь в доме проходит беспокойно.
Я лежу в гостевой комнате, укрытый одеялом, и тело мое не слушается. Ноги ноют, спина затекла, голова тяжелая, хотя таблетки я принял еще в десять. За окном висит холодная голубая луна, похожая на кусок льда в черных небесных водах. Её свет просачивается сквозь занавеску и ложится на пол и кровать широкими длинными полосами.
Я думаю об Айле, которая сейчас спит этажом выше. Вспоминаю её отстраненность, вежливость, отзывчивость, когда она делала сегодня то, о чем я её просил. Девочки крутились вокруг меня, обнимали, целовали, поправляли подушку, Алия принесла рисунки, и, увидев их, я слегка опешил, поняв, что кое-что все-таки сбывается. До аварии Алия увлекалась танцами, и я никогда от неё не слышал, чтобы ей было интересно рисование. Но оказалось, что моя дочь делает это прекрасно. У неё действительно талант, но мне от этого страшно.
Тем не менее, я похвалил её пейзажи, розовых пони в небесах и портрет Айлы. Попросил не уносить их и оставил у себя, положив в тумбочку.
Глядя в потолок, безуспешно считаю до ста в ожидании сна, но его всё нет и нет. Губы пересохли, в горле стало сухо, язык прилипает к нёбу. Я поворачиваю голову к тумбочке, где стоит стакан с водой, который Айла поставила перед сном.
Пустой. Я выпил всё, не заметив.
Гляжу в полумраке на него и тянусь к выключателю лампы. Комнату заливает теплый, желтоватый свет. Он прогоняет голубые тени, делает стены уютнее, но внутри у меня ничего не меняется.
С усилием сажусь на кровати. Тело слушается неохотно, мышцы ноют, голова чуть кружится, но я справляюсь. Опускаю ноги на пол, чувствуя прохладу ламината через тонкие носки. Опираюсь на тумбочку, встаю. Трость стоит у стены, я беру её и сжимаю рукоять.
Первые шаги даются тяжело. Я иду к двери, открываю её, выхожу в коридор. Дом спит. Я двигаюсь медленно, трость стучит по полу глухо.
Коридор заканчивается, и я вижу слабый свет, льющийся из кухни. Понимаю, что кто-то там включил подсветку над плитой — оттого и такое свечение. Остановившись на полпути, прислушиваюсь, затем продолжаю путь, пока не торможу в дверях.
Айла стоит у плиты в длинной шелковой сорочке, босиком, распущенные волосы лежат на одном плече. Она оборачивается с чашкой в руках и смотрит на меня. Кружка дымится, а моя жена, испугавшись, прижимает свободную руку к губам.
— Ты напугал меня, — злится она.
— Прости, я не хотел, — отвечаю вполголоса.
— Я думала, ты спишь.
— Не спится. А ты?
— Тоже.
Айла подходит к круглому столу, покрытому скатертью в мелкий цветок, ставит на него чашку.
— Это ромашковый чай. Помогает при бессоннице. Будешь?
— Нет. Я просто воды хотел.
Секунды три или четыре она смотрит на меня в полутьме. Свет мы не включили, и единственный источник света — тонкая полоса над столешницей.
— Я налью, — отзывается она.
— Спасибо.
Устав стоять, сажусь на стул, оставив трость у стены. Айла наливает воду из-под крана, там, где у нас отдельный кран для фильтрованной. Она возвращается, но не ставит стакан на поверхность, а протягивает его мне. Я принимаю, касаясь пальцами её пальцев. Как я скучал по этому, по ней поблизости.
Она убирает руку и садится напротив, обнимая кружку ладонями. Тонкая лямка чуть съехала, но она будто этого не замечает. Я же смотрю на ложбинку между грудью, а она, поняв это, скрещивает руки.
Стена, которая появилась между нами еще до аварии, только растет. Я не ищу для себя оправданий, потому что понимаю, что их просто нет.
— Прости, что я тебя подвел, — решаюсь здесь и сейчас на важный разговор. — Прости за измену. За то, как всё это вышло. Один раз перечеркнул всю мою жизнь.
— Твоя измена слишком дорого нам обошлась, — с горечью в голосе замечает Айла.
— Знаю. Юра рассказал, что ты заплатила.
— Она оказалась очень наглой девицей. Когда я пришла к ней, она лежала в гипсе, но гонора хватило заявить, что мы должны ей деньги за лечение и за моральный ущерб. Ты в ту ночь, видимо, плохо с ней постарался, — эти слова меня отрезвляют. Айла намеренно хотела меня уколоть, и у неё это получилось.
— Прости меня. Снова и снова я буду просить тебя об этом. Прости, прошу, — хрипло, на пределе своих возможностей говорю я. — Я хочу всё исправить, хочу вернуть всё на свои места. Что мне сделать, чтобы ты простила меня? Я готов на всё!
Она опускает глаза, чтобы не видеть моего взгляда. Смотрит в кружку, молчит, а когда поднимает голову, тихо, но решительно заявляет:
— Я хочу развод.
— Что? Нет, — сглатываю ком. — Я не дам.
— Я у тебя не спрошу, я просто подам на него, — твердо говорит она. — Я счастлива, что ты выжил и очнулся. Но я не могу простить тебя сейчас. Я считаю, что спасать уже нечего.
В возникшем молчании слишком много обиды, невысказанных чувств, наших прошлых нерешенных скандалов и моей самой большой ошибки.
— Ты больше не любишь меня? — звучит этот вопрос совсем по-детски, но я не могу его не задать.
Немного помолчав, Айла отвечает:
— Люблю. Но одной любви мало сейчас. Очень мало.
  
Глава 47.1
 
Она говорит это спокойно, без истерики и слёз. Всего лишь констатирует факт настолько хладнокровно, что это страшно. Однако то, что она меня до сих пор любит, дает силы еще держаться за край обрыва, а не упасть в него.
— Мало, — повторяю я. — Но если я докажу тебе, что это всё было ошибкой? Если я всё исправлю?
— Хасан, — она качает головой. — Что ты хочешь исправить? Ты не вернешь время назад. Твоя измена случилась. И дело в том, что я не знаю, смогу ли я снова тебе доверять. Без доверия нет семьи. Ты же юрист, ты должен это понимать.
— Я юрист, — киваю я. — И я знаю, что даже самые тяжёлые преступления имеют срок давности. А любовь…
— Любовь не имеет ничего общего с твоими юридическими сроками, — перебивает она. — Я любила тебя двадцать лет. Я родила тебе троих детей. Я молилась за тебя в ту ночь, когда ты лежал на операционном столе и не знала, выживешь ли ты. А ты за несколько часов до этого переспал с другой. Ты предал меня, — на последних словах голос вздрогнул.
— Я знаю, что не имею права ни на твою любовь, ни на твою заботу. И я не прошу простить меня прямо сейчас. Просто дай мне шанс. Не гони меня и не спеши с разводом.
— А если я не хочу? — она смотрит мне прямо в глаза. — Если я устала? Если я хочу жить спокойно, без этой постоянной боли и мыслей о том, что мой муж был с другой, что тебя что-то не устраивало в нашем браке и нашей постели и ты захотел попробовать что-то ещё?
Моё молчание — это признание её правоты от первого до последнего слова.
— Я знаю, что заслужил это, — признаюсь наконец. — Знаю, что не имею права просить тебя о чём-то. Но я прошу. Потому что без тебя и без девочек я не знаю, зачем мне жить. Мы ещё можем изменить будущее, — вырывается у меня, после чего я замолкаю.
  
— Какое будущее? — хмурит брови Айла. — Я не знаю, что будет завтра, Хасан.
Зато я знаю. И не хочу, чтобы это повторилось. Моё подсознание протащило меня через ад, где я крутился, как барашек на вертеле. Но Айла об этом никогда не узнает. Эту тайну я унесу с собой в могилу.
— Ты помнишь, из-за чего мы стали часто ругаться? Понимаешь, в какой-то момент я просто перестала чувствовать себя за мужем. Именно так — “за мужем”, как за твоей спиной. Ты стал раздраженным, забывал о моих просьбах, а любая поломка в доме или во дворе долго ждала, пока ты, наконец, снизойдешь. Ты говорил, что постоянно занят, но обижался, когда я вызывала мастеров. А в постели… — осекшись, прикусывает губу.