Останься в моей памяти (СИ)

Женщины улыбаются, облегченно выдыхают, и разговор постепенно оживает.
Айка незаметно подает знак нашим девочкам, и они несут чай. Смотрю на маму — она уже, кажется, нашла общий язык с бабушкой Алишера. Начало положено, и, как мне кажется, все идет плавно и без проблем.
Когда мы проходим небольшую официальную часть, муж Айгули — подвешенный на язык Берик, который на семейных посиделках всегда тамадит, — объявляет гостям, что сейчас приглашает всех во двор, где мы проведем «сырға салу».
  
И если сейчас все решают мужчины, то во время обряда лучшие места в зале у женщин, а отцы и дяди только наблюдают издалека.
В саду под навесом мы расстелили ковер. Тетушки Алишера уже положили на него круглую белую подушку с вышитыми узорами. На нее сядет Медина, когда выйдет к гостям.
Моя будущая сватья Кымбат волнуется и держит в руках казахский национальный головной убор девушек — саукеле. Вернее, это не совсем он, а шкатулка в форме саукеле, в которой лежат серьги.
Наконечник конуса украшает прикрепленное перо филина — «үкі», которое позже прикрепят к волосам Медины.
Филин в степной культуре считался мудрой и сильной птицей, обладающей мистической защитной силой. Согласно поверьям, его перо отпугивает злых духов, защищает девушек от сглаза и зависти.
Итак, женщины рассаживаются на стулья и скамейки, мужчины стоят поодаль. В этой части шефство берет на себя моя двоюродная сестра Карлыгаш — такая же бойкая, как Айка. Она быстро все разруливает, взывает к вниманию и дает сигнал Алиюше включить нужную музыку.
И вот, когда мелодия льется из динамиков, Карла говорит, что сейчас выйдет наша девочка Медина в сопровождении двух женге — Сании и Малики. Их головы покрыты белыми орамалами, то есть платками.
Я поворачиваю голову к дому, откуда Медину выводят под руки снохи Айгули. На глаза наворачиваются слезы, когда я смотрю на свою повзрослевшую девушку в красивом воздушном платье с нежно-розовым корсетом. Волосы красиво собраны, лицо немного бледное от волнения, но очи сияют. Она старается держаться спокойно, однако я замечаю, как слегка дрожат ее пальцы.
Медину усаживают на специально приготовленное место на ковре, девочки садятся по обе стороны от нее.
Мама Алишера, держа в руках шкатулку, радостно улыбается и громко говорит, чтобы слышали все:
— Надевая эти серьги, мы принимаем Медину как нашу невестку. Пусть молодые будут счастливы.
Кымбат отстегивает от саукеле перо филина, садится на корточки и прикрепляет его к волосам моей дочери.
Я знаю этот момент. Видела его не раз на чужих кудалыках, но сейчас вдруг ощущаю, как у меня сжимается горло.
Медина сидит неподвижно, скромно опустив глаза и скрестив кисти на коленях.
Наступает тот самый волнительный момент, который мы все ждали. Мама жениха вытаскивает бархатную красную коробочку, открывает ее и показывает те самые золотые серьги, которые Медина выбрала сама.
Все следят за происходящим с волнением. Кымбат вновь опускается рядом с Мединой и надевает на нее сережки, а у меня по щеке стекает слеза, к которой я осторожно прикладываю ладонь.
И вдруг боковым зрением я замечаю, как Хасан подходит ближе и встает на другой стороне, прямо напротив меня.
Поднимаю на него глаза и встречаюсь с ним взглядом. В его, как и в моем, сейчас столько эмоций, и они похожи.
Кажется, будто только что между нами протянули невидимую нить, которая прежде была разорвана.
Мы с ним официально родители невесты. Наша первая ласточка скоро покинет гнездо.
Шкатулка в виде "Саукеле"
  
Глава 34
 
Хасан
Я стою в стороне и наблюдаю за происходящим. Наша первая дочь, родившаяся, когда у нас толком ничего не было, кроме любви, общих целей, желаний и амбиций. Она начала ползать и ходить в старой однокомнатной квартире, где мы сами делали ремонт и клеили обои. И еще под утро она часто просыпалась, и Айла укладывала ее между нами, чтобы хотя бы подольше поспать.
Теперь моя девочка — невеста и скоро станет женой и мамой. Последнее, что я о ней помню, — это как мы провожаем ее в аэропорт после новогодних каникул. Дальше воспоминания обрываются.
Встряхнув головой и отгоняя грустные мысли, поворачиваю голову и вижу на другой стороне Айлу. Она смотрит на Медину, и по ее щеке стекает слеза. Она осторожно прикладывает к ней ладонь.
Айла прекрасна. Не просто красива, а прекрасна. В этом платье, с этой нежностью в глазах и слезами, которые она пытается скрыть. Я вижу в ней ту самую девушку, в которую влюбился двадцать с лишним лет назад.
Она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Мы будто безмолвно говорим друг с другом, и я читаю ее мысли, понимаю ее чувства. Наша девочка уходит, а мы остаемся… Но уже не вместе.
Бабушка жениха подходит к Медине. Поднимает руки, складывает ладони вместе и читает бата — благословение. Ее голос звучит торжественно и проникновенно, когда она желает счастья и благополучия молодым.
Когда бата заканчивается, мы все делаем "ауминь" и проводим ладонями по лицу. Будущая свекровь помогает Медине подняться, обнимает ее и целует в обе щеки. Дочка скромно улыбается.
Потом подходит Айла. Она проводит пальцами по ее лицу, что-то шепчет ей, гладит по рукам. Медина кивает и светится от радости.
Я терпеливо жду своей очереди, стоя в стороне. Наконец Медина замечает меня, и я сразу же подхожу к ней и беру ее лицо в ладони.
— Ты очень красивая, кызым, — говорю я тихо, чтобы слышала только она. — Очень похожа на маму.
— Спасибо, папа, — шепчет она, улыбнувшись. — Спасибо, что ты здесь.
Я целую ее в лоб, обнимаю крепко-крепко, на секунду закрывая глаза.
Когда я отпускаю ее, на ковер зовут жениха. Алишер выходит с огромным букетом. Он взволнован не меньше Медины, но старается держаться. Подходит к ней, протягивает цветы. Она принимает их, а я замечаю, с какой любовью и восхищением он смотрит на мою дочь.
На этом самая важная часть заканчивается. Женщины остаются во дворе = теперь начинается распаковка «коржынов» — подарков, которые привезла сторона жениха. Мужчины же уходят в дом, за стол.
Я иду вместе со всеми, и мне сейчас некомфортно от того, что я лишь гость в доме, который сам строил, где каждая комната помнит мои шаги, где я был хозяином, мужем, отцом. А теперь я просто гость.
Ближе к пяти кудалар начинают расходиться. Провожаем их у ворот, благодарим, желаем счастливого пути. Когда последняя машина скрывается за поворотом, Айгуля, потирая ладони, говорит:
— Ал енді, өзіміз отырып дұрыстап шай ішейік.
Это значит: «Теперь сами сядем и нормально попьем чай». Так всегда говорят и делают среднеазиатские народы, будь то казахи, узбеки, кыргызы. На любом мероприятии после ухода гостей остается самый близкий круг. Стол накрывают заново, но теперь для себя. Садятся те, кто помогал, кто бегал и обслуживал.
Я остаюсь. Никто не просит меня уйти, и я не ухожу. Просто сижу за столом, наблюдаю за происходящим. Айла хлопочет у стола, разливает чай, смеется шуткам сестры. Она устала, но счастлива. Все прошло хорошо.
Смотрю на нее и чувствую, как ноет внутри. Раньше я сидел бы рядом с ней. Держал бы за руку под столом. А после мы бы все обсудили в спальне.
Не выдерживаю. Выхожу на крыльцо подышать воздухом.
Вечер теплый, солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в розовые тона. Во дворе щебечут птицы и две девчушки на качелях — Алия и племянница Айлы, Назерке.
Я подхожу к ним, и первой меня замечает дочь Айгули, после чего бросает быстрый взгляд на Алиюшу.
  
— Хасан-ага, садитесь, — говорит она, соскакивая с качелей.
— Эй, ты куда? — зовет сестру Алия.
— Да мне в дом надо сбегать. Я сейчас вернусь.
Алия дуется, когда Назерке убегает. Я благодарен последней за то, что оставила нас наедине.
Засунув руки в карманы, я смотрю на дочь, а вот она глядит на меня исподлобья.
— Можно присяду? — спрашиваю осторожно.