Герои Империи (сборник)
Разгорелась битва. Фанатики сошлись в рукопашной со зверолюдами и еретиками. Началась жуткая кровавая баня. Землю устилали человеческие и звериные тела, разорванные в клочья в свирепом раже. Кровь била фонтанами и поливала сражающихся, как летний ливень. Между пятью столбами сверкнула колдовская молния и на миг рельефно высветила картину битвы: яростные лица, гримасы боли и ужаса.
В начале атаки войско Эйхманна успешно продвинулось вперед — помогли разбег по крутому склону и внезапный натиск. Теперь бойцы увязли в мешанине ближнего боя, а в таком противник оказался сильнее. В темноте и неразберихе не удавалось понять, на чьей стороне численный перевес, но в любом случае все бойцы Эйхманна — просто люди, которых легко убить, а среди воинства темных сил дрались и зверолюды, и жуткие потусторонние чудовища.
Гусс пошел вперед, шепча одну древнюю молитву за другой. Он заметил, что эйзенахские солдаты отстали и свернули в сторону одного из каменных столбов — видимо, рассчитывали захватить позицию у его основания. Разумная тактика, это Эйхманн хорошо придумал, но Гуссу сейчас было не до того.
Священник шел прямо в середину, в самое сердце кошмара. Чем дольше люди бьются, тем меньше у них шансов победить. Единственная возможность — сосредоточиться на злом разуме, который этот ужас, направляет.
Гусс уже его чувствовал. От земли поднималось зыбкое облако темных чар. В воздухе висел тошнотворный аромат скверны и разложения. Все как давным-давно в Вайсмюнде. Он поднял взгляд на высокие каменные столбы, увидел, как между их вершин извивается багровая молния, и понял, что здесь действует та же сила.
'Священные книги говорят о другой темной силе, что берет начало за пределами мироздания и выплескивается в мир людей.
Хаос'.
Навершие боевого молота излучало золотой свет веры — так всегда случалось, если вокруг витали миазмы темной магии. Молот ожил и очистился, словно промытая рана, засиял спокойным светом, отбросил золотистые блики на фигуры людей вокруг Гусса.
Это оказались фанатики — они следовали за ним. Они не являлись регулярным войском и не пытались захватывать высоты, просчитывать атаки и соблюдать строй. Они поступали так же, как при осаде Эйзенаха и после нее, — беспорядочно и яростно бросались в драку. Бросались, как в безумную пляску, — и пели. Рубили, кололи чудовищные морды — и пели. У них выбивали из рук их смешное оружие — они пели. Их топтали — они пели. Их сбивали с ног — они отчаянно тянули руки, хватали врагов за плащи, за шерсть, старались повалить.
Перед Гуссом возникло громадное, словно раздутое создание, окруженное, как конвоем, странными безволосыми, розовокожими и к тому же безглазыми зверолюдами. Каждое мгновение тело существа искажалось, меняло форму: вылезали щупальца, тотчас же превращались в человеческие руки, потом сжимались в когтистые лапы и разлетались брызгами гноя. Тут и там отворялись пасти, окаймленные рядами изогнутых зубов, извивались многочисленные языки. Трясущаяся туша расползалась во все стороны, ее толкали вперед отрастающие где надо ноги, несколько хвостов молотили по земле.
Только высокие рога, почему-то оленьи, никак не менялись. Наверное, это последнее, что осталось от прежнего облика исчадия Хаоса. Чудовище нависло над Гуссом, открылся только что образовавшийся рот, и из него полилась толстая струя желчи. Желчь светилась. Гусс взмахнул молотом, зацепил поток жуткой слизи и разметал вокруг себя вихрем крутящихся капель. Фанатики, оказавшиеся поблизости, попали под брызги и повалились на землю, царапая обожженную кожу и визжа.
Страшилище поднялось на дыбы, и по всему его телу вылезли глаза. В каждом сверкали безумие и слепая ненависть. На лапах между перепонками вдруг отросли шипы — непроницаемо-черные, длинные и острые, как кинжалы.
Гусс шагнул прямо в чудовищные объятия. Он держал молот обеими руками и наносил удары, с каждым разом все сильнее. Металл раздирал покровы из шкуры и жира, обнажал пучки связок и пульсирующих жил.
Отродье Хаоса завопило, извергло новые потоки рвоты, забило шипастыми лапами. Желчь, попавшая на доспехи, яростно шипела, пузырилась и разъедала железо не хуже кислоты. Шипы звенели о пластины брони, сгибались и лязгали, но латы пока выдерживали.
Священник молотил, сплющивал и вырывал из трясущейся туши студенистые куски. Скоро осталась только всхлипывающая куча жира, гноя и крови. Крики ярости перешли в панический визг, туша старалась отползти от града смертоносных ударов.
Гусс и не думал ее щадить. Последним титаническим усилием он рубанул золотым оружием, вертикально вниз и рассек чудовище ровно пополам. Половинки тут же взорвались и разлетелись фонтаном полупрозрачной плоти и не успевших из нее высунуться рогов, шипов и наростов.
Фанатики, посчитавшие своим долгом вступить в схватку с безглазыми зверолюдами, приветствовали этот исход восторженными криками. Гусс стер с лица желеобразные ошметки. На коже остались красные волдыри — и все. Его лицо словно окружал защитный ореол золотого света, и казалось, что скверна каплями стекает с него, как масло с раскаленной сковородки.
Он зашагал вперед, расшвыривая ногами хлюпающие куски мертвого тела отродья Хаоса. Следом радостно бежали фанатики, даже те, кого сильно обожгло ужасной желчью. Снова раздалось пение и воодушевленные крики, как в Эйзенахе: «Смерть! Смерть! Смерть!»
Гусс словно не слышал. Он только шепотом молился. Настороженно огляделся: битва становилась все яростнее с каждым ударом сердца и взмахом меча.
Священник чувствовал: то, с чем он пришел сразиться, здесь. Все последние дни он ощущал это душой и разумом, хотя не знал пока ни его имени, ни как оно выглядит. Вспомнил, как чувствовал его злобу, когда входил в Драквальдский лес, а с голосом познакомился, встретив призрак ребенка-мутанта на поляне, где тоже стояли вертикальные камни, только поменьше.
И вот теперь оно совсем рядом и ждет. Все воинство Хаоса вокруг него — это просто задворки его темного сознания, демонстрация силы с целью завлечь Гусса в свои сети.
Священника внезапно озарило — он понял страшный смысл происходящего. Это не он искал источник скверны. Скверна сама охотилась за ним. В голове вдруг ясно прозвучали слова Эйхманна:
«Все это делается вашим именем».
Кто-то или, скорее, что-то с самого начала заманивало его сюда.
Перед Гуссом возвышался центральный столб, упиравшийся верхушкой в воронку облаков. Вблизи он оказался громадным, как колокольня величественного собора. Разряды потусторонней энергии пронизывали воздух и змеились по камню, корчились, словно тела в экстазе.
Гусс перехватил поудобнее молот и прибавил шагу. Верные фанатики шли за ним по пятам и что-то кричали, но он не слушал. Когда-то его глаза с печалью, серьезно и беспристрастно взирали на мир, а мир вечно не оправдывал его ожиданий. Теперь эти глаза сверкали смертоносным блеском. Священник смотрел перед собой с такой яростью, что с его пути шарахались и звери-мутанты, и околдованные еретики.
«Ты можешь больше не бояться бури. Ибо воистину ты сам станешь бурей».
Лицо его застыло маской ненависти. Фанатики отстали и крались в отдалении. С каждым шагом он приближался к обвитому молниями каменному столбу.
Гартнер попятился и чуть не споткнулся о растерзанный труп алебардщика. Последние капли мужества покидали его. С меча капала кровь горов, унгоров, людей, нежити. Чудовищам не виделось конца, и от одного их вида пробирал озноб.
Один за другим гибли люди вокруг. Большая часть отряда полегла, отражая атаку всего лишь одного пьяного кентигора: он скакал прямо по людям и расшвыривал их в стороны, орудуя и копытами, и копьем, пока его наконец не подстрелили. Кого-то разорвала на части банда шумных скачущих призраков с крючковатыми носами и острыми когтями. Другой погиб в схватке с ревущими горами, третьего убила незаметно подкравшаяся нежить, еще одного шаманы поразили трескучей молнией от искажающего камня. Некоторые противники не походили ни на одно известное существо, многие же оказались столь ужасными, что крепких мужчин охватывала паника, от которой подкашивались ноги.