Герои Империи (сборник)
В небе над каменными столбами стремительной воронкой крутились клочья облаков. Лунные лучи пробивались сквозь них и освещали все это буйство внезапными вспышками. Из огромных курильниц поднимались густые клубы едкого дыма, они меняли цвет и летели к вершинам столбов, словно те их всасывали. На стволах деревьев виднелись развешанные жестянки с кусками искажающего камня, жуткие булыжники светились желто-зеленым.
Эйхманн застыл над этим вместилищем безумия, пораженный его масштабами. Он читал о таких оргиях в манускриптах, тайно хранящихся в библиотеках ордена, но самые страшные рассказы всегда считал плодом чьего-то воображения. Однако теперь сомневаться не приходилось. Даже сюда, на край котловины, с глубины ярдов в двести долетало зловоние кошмарного гульбища. Воздух словно загустел, у Эйхманна першило в горле.
Все внутри «котла» слишком увлеклись вакханалией, чтобы заметить чужаков наверху. Войско Эйхманна беспрепятственно заняло позиции, осторожно наблюдая сверху за разгулом. Никто не говорил ни слова и не двигался с места.
Эйхманн смотрел вниз и тоже чувствовал оцепенение. Ветви деревьев вокруг шелестели, словно до них долетал ветер оттуда, снизу. Они словно шептали что-то непонятное, соблазнительное и издевательское одновременно.
Он вдруг понял, что предназначение этого места — высосать всю людскую кровь, сколько ее есть. И зверолюды, и потусторонние существа, и ожившие мертвецы, и деревья, и даже камни под ногами — все источали одну и ту же первобытную злобу.
Эйхманн посмотрел на ладони, мокрые от пота. Вспомнил свой сон: чудовище с козлиной мордой, с косой. Сердце запрыгало.
Это место пропитано ужасом. Весь лес на многие мили вокруг наполнен скверной, и источник ее — здесь.
Он так долго шел по следу еретиков и распутывал целую сеть культов и вот наконец нашел сердце скверны.
Теперь оно убьет его.
— Какие будут приказания?
Эйхманн резко обернулся, выныривая из мыслей, и увидел Гусса. Тот спокойно смотрел снизу вверх.
Он предпочел идти до Висельникберга пешком, хотя ему предлагали лошадь. Эйхманн сидел в седле и вроде бы был выше Гусса, но все равно казалось, что священник возвышается над всеми. Его безволосая голова блестела в свете звезд. Отчетливо виднелся свернутый манускрипт, плотно привязанный ко лбу.
Эйхманн вдохнул и выдохнул, чтобы мысли прояснились.
— Можем ли мы… могут ли вообще люди побороть это? — спросил он, хотя и не собирался говорить о своих сомнениях вслух. Страшный обряд подавлял. Да и в рядах войска слышался испуганный ропот.
— Люди могут побороть что угодно, — отвечал Гусс с ледяным спокойствием.
Удо тронул лошадь и поравнялся с Эйхманном. Посмотрел в котловину с неподдельным удовольствием.
— Я согласен, отец, — сказал он, поигрывая молотом. — Правильно вы говорите. Мы ведь за этим сюда пришли.
Эйхманн вдруг заметил внешнюю схожесть Удо и священника-воина. У помощника такие же широкие плечи, такое же решительное выражение грубоватого лица. Будь Гусс пониже ростом да будь он неотесанным и недалеким, они с Удо сошли бы за братьев.
Эйхманн помотал головой, стараясь стряхнуть пелену страха. Он знал, откуда накатывает ужас, знал и то, что поддаваться ему недостойно. Прежде всего он храмовник Зигмара, один из немногих избранных. За долгую службу он видел всевозможные кошмары и никогда не отступал. Даже если сомневался в своей вере, то все равно исполнял долг.
И всегда будет исполнять.
— Прикажите личному составу строиться, — распорядился Эйхманн. Голос обрел привычную твердость. — Боевой порядок как для штурма. Фанатики в авангарде.
Он обнажил рапиру. Холодно блеснула сталь.
— Никого не щадить. Пленных не брать. Всех убить.
Первым двинулся, конечно, Удо. Он яростно пришпорил коня, и тот взбрыкнул, пошел рысью, потом галопом, все быстрее. Помощник Эйхманна направлял скакуна вниз по крутому склону, приподнимаясь в седле, когда она перескакивала через препятствия и шарахалась от неясных теней. Тугой горячий воздух свистел в ушах и пах мускусом и чем-то еще. Пригнувшись в седле, Удо вытащил из-за пояса кувалду и завертел ею над головой.
— За Империю! — взревел он, слыша в груди первые волны нарастающей агрессии. Плевал он на самом деле и на Империю, и на идеологию, и на курфюрстов, и на законы. Просто надо же было крикнуть что-нибудь воодушевляющее.
Остальные всадники не отставали, конный отряд несся сквозь пылающую ночь плотным строем, лунные блики играли на мечах и наконечниках копий. Следом кипящей лавиной катилась толпа фанатиков — им не терпелось дать волю боевому пылу. Последними выступали эйзенахские солдаты, на ходу поспешно выстраиваясь боевым порядком. Они как раз особой храбрости не выказывали.
Требовался наглядный пример того, как можно побороть страх. Доказательство, что мерзких чудовищ, собравшихся в зловещем месте, можно уничтожить, можно поразить их заклятую плоть человеческим оружием из доброй имперской стали.
И Удо как раз мог послужить примером.
Всадники наконец доскакали до дна оврага, смяли задние ряды адептов скверны, и кошмарный хоровод, озаряемый сполохами пламени, обернулся беспорядочной кутерьмой: сверкали клинки, поднимались на дыбы кони, громко вскрикивали атакующие.
Удо на своем скакуне врезался в гущу врагов, как нож в масло. Он наносил еретикам удары, не давая им опомниться, и с наслаждением слушал глухой стук, с которым его молот раз за разом впечатывался в головы. Какая-то женщина в ошеломлении обернулась, и его оружие тут же впилось меж вытаращенных глаз. Из затылка вылетели осколки черепа, ошметки плоти и мозгов, тело рухнуло в грязь.
— Ух ты! — выдохнул Удо. Все его лицо забрызгала кровь, и он хищно облизнулся.
Тем временем у столбов зверолюды почуяли неладное, бросили плети и взялись за топоры. Все перестали плясать, даже призраки замерли в воздухе и повернули к атакующим вытянутые мерцающие лица.
Удо с разбегу мчался вперед, слыша перестук копыт, — остальные всадники скакали за ним по пятам. Он подумал, что это хорошо: в начале битвы самый большой урон врагу может нанести как раз ударный конный отряд.
Из мрака, вспыхивающего сполохами костров, наперерез его коню выскочило разом несколько зверолюдов. Конь ударил копытами, в одну сторону полетел гор с проломленной грудью, в другую — чья-то оторванная рука. Удо снова его пришпорил, намереваясь сокрушить прочих зверолюдов, но тут один из них, с мятой рожей и красными глазами, сделал обманное движение топором и с размаху вогнал лезвие в грудь лошади.
Скакун истошно заржал, взбрыкнул, приложил острыми копытами своего обидчика и заодно другого гора. Но рана оказалась смертельной, и в следующий миг конь уже заваливался набок. Удо успел выскочить из седла, пока животное в предсмертных конвульсиях не придавило его. Тут же не мешкая огрел бегущего на него косматого зверолюда молотом по морде, увернулся от другого, с тесаком наперевес, и отбил удар.
Конная атака между тем захлебывалась — слишком много оказалось противников. Удо увидел, как десятки рук чудовищ выдирают воинов из седел и живыми разрывают на части. Другие всадники сами спрыгивали с коней с мечами наперевес прямо на головы врагам.
Тем временем первые фанатики добежали до места и сразу кинулись в бой, задние теснили передних, и все неловко, но яростно махали самодельным оружием.
Перед Удо возник грузный гор с головой лошади и в плаще из грубо сшитых шкур, взмахнул алебардой на коротком древке и вызывающе затопал копытами.
Здоровяк быстро окинул противника взглядом, оценивая, как его лучше атаковать.
— Ну что, урод, — прорычал он, оскалившись и делая приглашающий жест. — Иди-ка сюда!
Гусс бежал, и ему становилось легче. Боль наконец глубоко спряталась, а мускулы радостно напряглись в предвкушении работы. Поврежденные доспехи грохотали на бегу, треснувший нагрудник грозил вот-вот отвалиться.