Герои Империи (сборник)

Гусс направился к обрушенной арке ворот.
— Внутри безопаснее, чем снаружи, — заверил он.
Там царил полный разгром. Земля взрыхлена, словно между домами кто-то пахал плугом. Прямо у ворот валялся труп ломовой лошади со вспоротым брюхом, над ним роились мухи. Грязно-белые стены покрылись длинными потеками потемневшей крови.
Стояла тишина. Издалека, где виднелись высокие кроны Драквальдского леса, доносилось приглушенное щебетание птиц. Но за деревенским частоколом, где погибло все живое, не раздавалось ни звука.
  
— Не надо было нам сюда приходить, — прошептала Мила, озираясь. Разруха пугала ее. — Живым тут делать нечего.
Гусс не ответил. Он шел вперед, настороже, с молотом на изготовку, к центру поселения — открытому пространству между домов, которое обычно служит рыночной площадью и где стоит часовня, если она есть.
Мила старалась держаться поближе к спутнику и все сильнее трепетала от страха. Она даже вытащила меч и взяла наперевес, но легче не стало. Руки тряслись, хотя она старалась уверенно сжимать рукоять.
Они миновали ряд хижин, во всех выломанные двери висели как попало. Плохонькие стены в пятнах, немногочисленная колченогая мебель разломана на куски. Всюду валялись треснувшие деревянные доски, словно жители пытались обороняться ими, когда больше стало нечем.
Жители.
«Где они, кстати?»
— Мертвых тел нет, — тут же высказала Мила вслух свою мысль.
Гусс мрачно кивнул.
— Ходячие мертвецы забрали с собой неходячих.
Милу передернуло — она вспомнила, как скалились безглазые лица нежити там, в Хельгаге. Эти мучительные, кошмарные видения никак не шли у нее из головы, накатывали снова и снова.
Наконец они дошли до площади. Смотреть тут оказалось особо не на что — просто неровный круг утоптанной земли, вокруг разрушенные мазаные хижины. В центре валялся вывороченный из земли и расколотый тупоконечный столбик длиной фута в три.
На площади высилось единственное каменное здание в деревне — часовня из неотесанных булыжников под невзрачным, потрескавшимся остроконечным куполом. В окнах даже имелись стекла — правда, они не все уцелели.
Гусс приблизился. Дверь вколотили внутрь, из рамы, словно зубы, торчали обломки досок.
Перед порогом валялась небольшая деревянная фигурка. Священник нагнулся, поднял ее и смахнул пыль. Это оказалось кое-как вырезанное изображение Зигмара. Молот в его руке больше напоминал кирпич. Отломанная голова, видимо, потерялась.
У Гусса сделался такой вид, словно его ранили в самое сердце. Он закрыл на мгновение глаза и сморщился, как от пронзившей тело боли. Мила подумала, что ей трудно разделить его чувства.
«Живые люди погибли, а он деревянного истукана жалеет».
— Сделаем здесь привал, — распорядился Гусс. — Стены станут хоть какой-то защитой. Несмотря ни на что, эта земля остается освященной, а они этого боятся.
Мила с беспокойством оглянулась. Позади лежала деревня — пустая, безмолвная и несчастная.
— Ты думаешь, они придут снова?
Священник сделал неопределенный жест.
— Не исключено.
Пригнувшись в проеме, Гусс переступил порог часовни, Мила шла за ним.
Внутри помещение оказалось не более двадцати ярдов в длину. Нехорошо воняло, вроде запаха больного, давно не мытого тела. Короткий неф оканчивался деревянным алтарем, когда-то декорированным гобеленами. Виднелось несколько обрывков, а остальное, похоже, в ярости изодрали в клочья. Весь алтарь испещрили зарубки от чего-то острого, но он уцелел. Сквозь узкие, высоко расположенные окна проникало уже совсем немного света — день клонился к закату.
Миле стало тоскливо.
— Дрова принести? — спросила она, просто чтобы нарушить гнетущую тишину.
Гусс покачал головой.
— Дверь мы подопрем изнутри. Огонь может привлечь их.
Он шагнул к алтарю, и тут внезапно раздался звук, как словно кто-то царапался в углу. И так же внезапно стих.
Мила замерла. Сердце забилось часто-часто.
— Что за…
Гусс жестом заставил ее замолчать. Мотнул головой в сторону алтаря, единственного сооружения в часовне, за которым можно спрятаться.
Священник бесшумными шагами двинулся к нему, держа молот наготове.
Мила не нашла в себе сил пойти следом. Ее оглушил и приковал к месту душераздирающий ужас. Опять! Все то же, что было в Хельгаге!
«Порадуй старика. Порадуй…»
Гусс дошел до алтаря. Поднял молот, изготовился ударить.
— Нет!
Мила не хотела кричать, вопль вырвался против ее воли.
Из-за алтаря выскочило нечто на странных паучьих лапах. Священник замахнулся, но крик девушки отвлек его, и удар пришелся мимо.
Существо устремилось прямо на Милу. Оно состояло из костей, обтянутых серой кожей, скребло когтями по каменному полу, пучило безумные глаза и растопыривало пальцы.
Мила заорала и попятилась, оступаясь, ухитрилась выставить меч так, чтобы он оказался между нею и кошмарными вылупленными глазами. И поняла, что все — больше она ничего не сможет, руки не слушаются.
Странное создание разинуло пасть, обнажились полусгнившие десны и желтые зубы, и дикий звук, похожий на кошачий вой, протиснулся сквозь голосовые связки, то ли человеческие, то ли уже нет.
Вдруг существо застыло, словно на что-то наткнулось, и взбрыкнуло ногами — это Гусс схватил его за шкирку и потащил назад. Руку с молотом он отвел в сторону, а свободной оторвал пугало от пола. Оно сучило ногами и скрючивало пальцы. Священник дал ему несколько мгновений потрепыхаться на весу.
Зло прищурившись, рассмотрел уродца повнимательнее.
— Так ты живой, — заметил он.
Тощая фигура продолжала дергаться, тявкать и скулить. Гусс все держал его на весу. Наконец странное создание сдалось и обмякло в его руке. Только дико таращило глаза, налитые кровью и выпученные, словно их обладатель давно забыл, как они закрываются.
— Кто ты такой? — спросил священник.
Мила подкралась ближе, держа клинок наперевес, разглядела тощее чучело, и страх сменился брезгливым любопытством.
Оно, то есть он, оказалось мужчиной — или когда-то им было. Одежда изодралась в лохмотья, торчала решетка обтянутых кожей ребер. Щеки ввалились. Кожа пожелтела. Тело покрывали длинные незаживающие царапины — из-под корок сочились гной и кровь. От него воняло рвотой.
— Кто ты такой? — повторил Гусс уже не так резко — его гнев тоже уступил место интересу.
Человеку явно было тяжело говорить. Он облизал сухие губы распухшим языком и с трудом сглотнул.
— Меня зовут Шлехт… Рикард Шлехт… — прокаркал он. — То есть звали…
Его сотряс сухой лающий кашель. Когда приступ миновал, глаза стали не такими бешеными. Теперь он смотрел по-детски робко.
— Во имя… во имя всего святого… — неразборчиво прохрипел он. — Убей меня…
Гусс не стал убивать несчастного. Он осторожно положил его и долго смотрел в глаза человеческой развалины. Шлехт тоже пялился на него, не в силах отвести взгляд, и мелко трясся в страхе и ознобе.
Священник-воин снял со спины сумку с припасами и бросил ее Миле.
— Дай ему еды, — велел он. — И попробуй что-нибудь выведать. Я посмотрю, не остался ли в живых кто-нибудь еще.
Четкой деревянной походкой он зашагал из часовни.
Мила посмотрела на больного. Он сжимался в комок и прятал глаза, и в нем по-прежнему оставалось что-то паучье.
Девушка порылась в сумке и нашла два давно засохших райских яблочка, твердых, как древесина. Она осторожно приблизилась к Шлехту и протянула одно.
Тот глянул на яблоко так, словно оно свалилось с Моррслиб и являлось порождением скверны.
— Не хочешь? — спросила Мила. — По-моему, ты голоден как волк.
  
Она сама откусила от другого яблока, подавая пример.
— Вот видишь, — сказала она и поморщилась. Мякоть крошилась и горчила. — Это вкусно. Попробуй.
Шлехт молчал. Он сжимал руками колени и не переставая подергивался. Ему явно было трудно усидеть спокойно, взгляд тревожно перескакивал с дверного проема на девушку.