Герои Империи (сборник)

Мила залилась краской. Какая она глупая, неотесанная и неблагодарная! Вся ее горячность, порожденная обидой, моментально улетучилась.
— А я вот не знала, — угрюмо сообщила она.
Гусс пожал плечами и двинулся вперед.
— Ну а теперь что ж, — бросил он на ходу. — Куда мне тебя девать…
Мила кинулась вдогонку. Как же ужасно болели стертые ноги и ныло все тело! Она едва могла хромать следом за священником. Может, и не стоило напрашиваться к нему в попутчики.
  
— И куда мы идем?
— В очередной Хельгаг, — ответил он не оборачиваясь. — Постарайся не отставать.
Солнце над Мидденхеймом светило ярко, хотя и не согревало. Башни и балюстрады отбрасывали резкие тени. С севера дул холодный ветер, прогонял остатки летнего тепла и открывал сезон переменчивой погоды.
Эйхманн глубоко вдохнул, наслаждаясь вкусным воздухом. После долгих дней, что он провел безвылазно в неопрятном лабиринте чумазых домов и улиц, казалось, что воздух свеж необычайно.
«Город Ульрика, — подумал Эйхманн. — Бога волков, войны и зимы».
Он сидел верхом, бросив поводья, и смотрел на открывающийся вид.
Его отряд отъехал почти на милю от главных ворот Мидденхейма и теперь остановился на длинном холме вдоль лесной дороги, уходящей к востоку. Только выбравшись из переплетения путаных улиц, получалось оценить истинный масштаб города. Стены вздымались к холодному небу в окружении отвесных бледно-серых скал. Над горной громадой Фаушлага возвышались гигантские виадуки, подпираемые арками и украшенные длинными тяжелыми штандартами. Еще выше, над рукотворными каменными громадами, нависали грубые бастионы, сплошь испещренные шрамами прежних войн. Высоко на башнях развевались горделивые вымпелы с гербами знатных семейств и изображением белого волка — эмблемой самого города.
Он производил впечатление неприступной крепости. Верный сын Рейкланда, Эйхманн тем не менее понимал, почему жители Мидденланда так горды своим наследием. Внушительный надменный фасад города воплощал все то, что они ценили: независимость, надежность, грозный дух.
Все это волновало и его сердце. Временами, под настроение, он представлял, что неплохо бы поднять голову от кровавой и мрачной работы и поразмыслить над высотами, каких может достичь человечество.
Эйхманн по натуре не являлся совсем уж циником. Однажды ему довелось вот так же смотреть на белокаменные башни Альтдорфа и удивляться величественному зрелищу. Его, в то время всего лишь зеленого юнца, только что прибывшего из глухой провинции, переполнял пламенный задор. Все вокруг вселяло душевный подъем. Все, что говорило начальство, имело огромный смысл. Цели человечества казались ясными как день: смирить враждебные силы леса, подавить запретный шепоток ереси, неуклонно идти вперед в развитии и соблюдать благочестие. Тогда казалось, что этих целей вот-вот удастся достигнуть.
Лишь потом, через много лет, эта его простая вера поблекла. Мир состоял не из одних только сверкающих вершин и твердынь. В нем оказалось полно злого умысла, скверных намерений, сокровенных тайных планов; в нем существовали тускло освещенные комнаты в подвалах неприметных зданий, куда никто не попадал по случайности и где по стенам висели оковы, а в длинные столы въелись старые кровавые потеки.
Но он все еще верил. В глубине души он сохранил живучий осколок веры, что вела его в молодые годы. По большей части работа превратилась в рутину, в повторение старых приемов. Это спасало от худших последствий того, что заставляла делать профессия. Но Эйхманн не позволял себе действовать без сердца, он сохранял живой давнишнюю веру, как старинное сокровище, хоть и спрятанное на пыльном, затянутом паутиной чердаке.
Медальон, значок его службы, всегда висел под рубашкой и холодил старые шрамы на коже. Время от времени Эйхманн вынимал его и разглядывал, вспоминал свои ощущения в момент, когда только получил его. Все остальное время медальон помещался у самого сердца — тонкая пластинка нетускнеющего металла, словно частичка кожи.
Он стал чем-то вроде талисмана, поддерживающего амулета, вместилища духа молодости. В конце концов, даже охотникам на ведьм иногда свойственна некоторая суеверность.
Тут Удо перекрыл ему обзор и прервал размышления. Дюжий помощник выехал вперед, от нечего делать фигурно поплевывая на землю. Затем он направил лошадь вверх по склону, не забывая на ходу ковырять в носу.
Эйхманн развернулся к городу спиной и пустил коня шагом. За ним двигался отряд: тридцать солдат в стальных доспехах и с двуручными мечами.
Далее следовали двое лесорубов, которых Эйхманн взял на это дельце в Драквальд. Небритую физиономию Густава Дехера наполовину скрывал серый капюшон. К спине был приторочен его любимый арбалет. Рядом ехал его товарищ Ансельм Гартнер, лошадь которого не торопясь ступала по тропе, а всадник держался в седле, странно сгорбившись. Голова его клонилась под тяжестью орлиного носа, словно тот хотел оторваться и сбежать в другую жизнь с новым хозяином.
За парочкой катились обозы, числом четыре, и шагали восемь запасных лошадей, запряженных цугом. Замыкали шествие еще десять воинов, все держались как надо — спокойно и настороже.
Это были отличные парни. Эйхманн знал их всех — если не лично, то по личным делам. Даже в городе вроде Мидденхейма, где правят бал ульриканцы, Храм всегда имел возможность заполучить превосходных солдат, причем не наемных «псов войны», а кадровых военных, поклявшихся служить делу Церкви и обученных бывшими полковыми чинами вроде Удо.
Эйхманн взглянул вперед. Деревья подбирались все ближе к краям дороги, тянули по земле корни, похожие на спутанные пряди волос. Ветви свисали все ниже и цеплялись за плечи всадников.
Под этими кронами уже начиналась глубокая чаща. В яркий полдень при свете солнца мелькали вполне идиллические картинки. Мшистые прогалины, освещенные косыми лучами. Листья на деревьях — густые и темно-зеленые, еще не перекрашенные осенним ветром в цвет янтаря. Трава — обильная, сияющая здоровьем и жизнью.
Эйхманн смотрел на все это настороженно.
«Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый».
Ничего доброго в этой глухой чащобе не водится. Лес — уцелевшее царство древних сил, они появились гораздо раньше людей, которых ненавидят с неиссякаемым пылом. Некоторых лес соблазнил красотой при свете дня, и они же потом горько пожалели о своей глупости, когда взошли обе луны и по низинам поползли зловещие тени.
— Сколько дней нам туда добираться, начальник? — поинтересовался Удо. Он ехал прямо перед Эйхманном и все еще выковыривал из ноздри что-то ускользающее.
— Не знаю, — отвечал Эйхманн, подгоняя лошадь, чтобы не потерять своего места в кавалькаде. — В записях Штрейхера точно не говорится. Но я надеюсь на лучшее, да и Бохфельс сообщил, что это недалеко.
Удо кивнул. Он наконец-то добыл из носа то, что его беспокоило, вдумчиво рассмотрел и сунул в рот.
— А что Горбах? — спросил он, двигая челюстями.
— Я его еще не видел таким довольным. По-моему, он рад, что я убрался из города.
Удо осматривался, с неприязнью косясь на деревья.
— А я вот не рад. Совсем не рад. Здесь все не так.
С этим Эйхманн не мог не согласиться.
— Да, пожалуй, — сказал он, вспоминая выражение ужаса на лице Воркеля, когда он описывал то, частью чего сам являлся. Дорога плавно заворачивала вправо, спускалась по гребню и уходила в тенистую долину. — И ведь еще даже не стемнело.
Снаружи «очередной Хельгаг» выглядел точно так же, как и предыдущий, — безлюдный, выжженный. Воняло горелым человеческим жиром. Сломанный частокол в свете гаснущего дня напоминал ряд надгробий. Кое-где над опустевшими домами поднимался дым.
  
Мила смотрела не отрываясь. Все до ужаса походило на ее деревню. Настолько похоже, что на мгновение померещилось, что они заплутали и пришли по ошибке тем же путем назад, к ее Хельгагу.
— Что дальше? — спросила она робко.