Герои Империи (сборник)

Грубые черты Удо шевельнулись, словно он начал что-то понимать, и тут же снова тревожно потемнели.
— Но он-то, наверное, не оставляет записей.
Эйхманн помедлил, стараясь не выдавать раздражения.
— Нет, Удо, он не таков. Вот почему мы не лезем в архивы Клауса фон Хесслера и, в строгом соответствии с буквой закона, не нарушаем ни одного распоряжения, отданного моим уважаемым начальником. Если ты обратил внимание на вензель на воротах данного здания, то ты понял, что мы находимся в архивах Луи Штрейхера, отставного доктора права, законника семьи Альдрехов.
  
Удо явно ошеломила эта новость.
— Мне было не до того, — пробормотал он. У ворот он занимался тем, что аккуратно сталкивал лбами стражей, чтобы расчистить путь к нижним этажам обширного особняка. — И, честно говоря, я уже запутался во всех этих именах и званиях.
Эйхманн оставил замечание без ответа.
— А вот это интересно, — сообщил он, взял очередной лист с неразборчивыми каракулями и вгляделся, прищуриваясь, в его середину. — Посвети сюда, Удо, будь добр.
Помощник наклонился ближе и направил свет фонаря на ветхий пергамент.
— Да, интересно, — повторил охотник на ведьм. Он вынул из-за пояса нож и разрезал пергамент по длине. Это было что-то вроде ведомости, из которой Эйхманн выкроил полоску. Она содержала столбцы имен, цифр и официальных печатей.
Эйхманн взмахнул полоской перед носом Удо с выражением торжества, какое редко можно было видеть на его лице.
— Фиртурмбург! Что может быть яснее, а? Четыре башни! Ну-ка посмотрим: считается разрушенным, стоимость номинальная, отошел к Драквальду много веков назад. Законное право собственности от последнего курфюрста, Конрада Альдреха, перешло по праву первородства в руки прекрасной и достойной Люсии Альдрех в 2510 году, и с тех пор новых сведений не зафиксировано.
Эйхманн с довольным видом свернул полоску пергамента и сунул во внутренний карман кожаного пальто. Затем встал из-за стола, взял шляпу, плотно натянул на голову и расправил поля.
— Вот и все, Удо. Туда-то мы и направимся. Ты останешься доволен — тебе неоднократно предоставится возможность раскрошить череп-другой, и, пока мы не вернемся в город, никто не посмеет тебе помешать.
Эйхманн направился к двери, намереваясь уйти тем же путем, которым они пришли. Удо шагал следом, на ходу расшвыривая уже не нужные пергаментные листы.
— Звучит заманчиво, — проговорил он совершенно искренне. — Но при чем тут фон Хесслер?
Эйхманн на мгновение задержался у дверного проема и снова взглянул на Удо с легким раздражением.
— Повторяю еще раз: Люсия Альдрех. Это ей принадлежит Фиртурмбург.
Очевидно, до помощника не доходило.
— И вот уже десять лет, — произнес Эйхманн раздельно, — как фройляйн Люсия Альдрех стала фрау Люсией фон Хесслер. А это означает, что, согласно закону и общепринятой практике, Фиртурмбург принадлежит фон Хесслеру.
Глаза Эйхманна блестели, в них плясало пламя свечей. Вид у него стал воодушевленный, да он и чувствовал себя вдохновленным, впервые за много дней.
— Вот где собака зарыта, — сообщил он. — Вот, мой жестокий, но чрезвычайно полезный друг, где сокрыта тайна.
  
Глава пятая
 
От еды полегчало, но ненамного. Мила только сейчас поняла, какая же она голодная. Гусс куда лучше подготовился к пешим странствиям: у него нашлись и полоски сушеного мяса, и черствые, как камень, черные хлебцы, и даже сморщенные дольки сушеных фруктов. Он протягивал ей кусочек за кусочком и флегматично взирал, как она с жадностью их уплетает. Потом невозмутимо ждал, пока пройдет желудочный спазм, который вдруг скрутил и согнул пополам Милу, к ее немалому конфузу.
Потом они пошли дальше. Гусс не делал скидки на то, что его спутница совсем без сил, и бодро вышагивал, как обычно, помахивая молотом.
Они шли строго на север, не отклоняясь. Слева нависал Драквальдский лес, его дремучий темный полог закрывал небо. Со всех других сторон до самого горизонта расстилались пустоши, сплошь заросшие вереском и колючими непролазными кустами.
— Ты ведь бросил меня, — с упреком заявила Мила. Она с трудом ковыляла, стараясь не отстать от Гусса. — Ты бросил меня там на погибель. Вот скажи, зачем ты укокошил столько нежити и вытащил меня, а потом кинул на произвол судьбы? Не понимаю.
Ни один мускул в лице священника не дрогнул.
— Да, ты многого не понимаешь.
— Так, может, ты мне поведаешь, что у тебя за дела в здешних местах? Почему не рассказать, а? Сколько можно клещами тащить из тебя каждое слово?
Гусс бросил на нее взгляд из-под приподнятой брови.
— Ты так разговариваешь co всеми, кто понимает больше тебя?
Мила нахмурилась.
— Может, и нет. Но не спрашивай извинений. Ты появляешься, вытаскиваешь меня из беды и сматываешься, словно ничего особенного и не случилось. Так вот, случилось. Со мной случилось. Я не последний дерьмовый батрак, с которым можно не церемониться. Я этого не потерплю. Я тебе просто не позволю.
Строго сжатые губы Гусса невольно дернулись в улыбке.
— Ничего смешного не вижу! — выкрикнула Мила и ткнула пальцем в его сторону. — Нечего надо мной смеяться, и нечего разговаривать свысока. Со мной всю жизнь такие, как ты, разговаривают свысока. Раньше мне было что терять, и я держала язык за зубами. А теперь мне терять нечего, и я больше не стану это терпеть.
Гусс остановился, вздохнул и посмотрел на девушку с высоты своего роста.
Он возвышался над Милой на целый фут. Ее макушка доставала ему ровно до закованного в латы плеча. Весь его облик излучал опасную силу, некий внутренний гнев, пока контролируемый, но казалось, что он так и сочится сквозь доспехи и стекает с латных перчаток. Священник-воин походил на мощный дуб, самый старый во всем лесу и связанный с землей древними неразрывными узами.
Мила смотрела на него снизу вверх. Одежда, изодранная и перепачканная, сидела на ней наперекосяк. Волосы спутались и превратились в невообразимое скопище узлов и колтунов. Нижняя губа по-детски оттопырилась.
— Как думаешь, долго ты продержишься, если пойдешь со мной и дальше? — спросил Гусс по-прежнему невозмутимо. — Ты хоть представляешь, куда я иду? Что у меня за цель?
Впервые за весь разговор Мила не нашла что ответить и просто внимательно слушала.
— Существа, погубившие твою деревню, появляются не в первый раз. Они уже приходили из Драквальда и наводили страх на поселения. Каждый месяц их становится все больше. Что-то гонит их из леса. Они ужасны, потому что ни о чем не думают. Идут и идут, движимые ненавистью, слепые ко всему, кроме перспективы второго, окончательного ухода в милостивое небытие.
Гусс говорил, и его лицо менялось — становилось усталым.
— Я — тот, кто им противостоит. Мало кто способен дать отпор этой нечисти, вот и приходится мне. Я сам их разыскиваю. Молю богов, чтобы они направили меня, жду, когда снизойдет озарение, и действую по наитию. И не знаю ни отдыха, ни покоя. С середины лета я побывал в десяти или больше таких деревнях, как твоя. Кое-где удалось поднять жителей на борьбу и победить, куда-то я пришел слишком поздно. Времени вечно не хватает…
Мила слушала и чувствовала, как ее гнев уходит. Перестала хмуриться, напряженные морщинки на лбу разгладились.
— Я хотел уберечь тебя от этого, дочь моя, — продолжал священник. — Ты не будешь в безопасности, а попадешь в еще худшие переделки, чем в твоей родной деревне. Если ты упорно хочешь идти со мной, надо приготовиться к этому.
Девушка через силу сглотнула. Только сейчас стало ясно, что ее гнев — это по большей части страх. Ей стало стыдно.
  
— Ну, ты бы сказал хоть слово, — пробормотала она, опуская взгляд. — Что мне оставалось делать, когда я проснулась совсем одна?
Гусс вздохнул.
— Я понадеялся, что ты отправишься на восток, подальше от леса. Неподалеку есть городок Морценбург, до него идти вдоль Мойзеля меньше дня. Мне и в голову не пришло, что ты этого не знаешь.