Герои Империи (сборник)

Она шла и шла, сгорбившись и насупившись.
Отнюдь не худышка, Мила не умела быстро ходить. Она брела по длинной, извилистой долине и спотыкалась о каждый булыжник, незаметный в траве. Солнце поднялось, пасмурный день сделался теплее, Мила вспотела. В горле пересохло, голова раскалывалась. Она отбросила с лица волосы и ощутила ладонями, как горят раскрасневшиеся щеки. Остановилась напиться у ручья и увидела в воде, как в треснувшем зеркале, свое отражение перепачканную грязью и кровью физиономию, испещренную синяками.
  
Но она шла. Гусса она больше не видела, поэтому держалась направления, в котором приметила его еще с холма. И старалась как можно меньше от него отклоняться, даже если приходилось лезть напролом сквозь колючие кусты или вброд переходить ручьи.
Она шла и с каждым шагом все больше злилась. Живот урчал от голода, а еды у нее не было. Ноги устали от бесконечного карабканья по склонам. Меч тяжело болтался на поясе, мешал идти, и толку от него не было, один вред. Мила задумалась, не выкинуть ли его, чтобы не тащить этакую тяжесть.
Но не сделала этого — Питер был хороший человек, а его меч теперь стал последним напоминанием о Хельгаге. Выбросить клинок неправильно, ведь этот ублюдок… этот святоша сжег дотла все остальное.
Она шла и шла. Взбиралась по склонам и спускалась по другим склонам, проваливалась в трещины в земле и спотыкалась на каменистых дорожках. Поля, принадлежавшие жителям Хельгага, вскоре закончились и уступили место пустоши, беспорядочно заросшей кустарником и искривленными, сгорбившимися от ветров деревцами. Суровый ландшафт не отличался разнообразием, Мила не встретила ни одной деревни, только временами на горизонте возникали каменные развалины или сгнившие остовы деревянных строений.
Возможно, эти постройки постигла та же судьба, что и Хельгаг, или они обезлюдели еще тысячу лет назад. Мила теперь понимала, как мало знает о мире за пределами родной деревни. Даже если где-то и имелись другие населенные места, до которых можно дойти пешком, она все равно понятия не имела, в какую сторону двигаться и как они называются.
Солнце начало клониться к закату. Дни стали не такие длинные, как летом, да еще поднялся резкий ветер. Он охладил вспотевшее, разгоряченное тело, Мила задрожала и снова накинула на плечи одеяло.
Еще шаг — и она стукнулась лодыжкой о торчащий камень и растянулась на земле. Боль пронзила ногу, как острый нож.
— О глаза Морра! — выругалась Мила.
И почти не расслышала собственного голоса из-за воя ветра. Поднялась, проклиная все на свете. Лодыжка пылала, словно по ней ударили молотом. Мила заковыляла, с каждым шагом становилось все больнее ступать и все страшнее.
Ночь вот-вот наступит. Она ужасно устала, скоро совсем выбьется из сил. Прикрыла глаза только на мгновение и тут же снова распахнула, потому что ей сразу примерещилась толпа ходячих мертвецов.
— Будь ты проклят, святоша! — снова выругалась Мила, остановилась и сжала кулаки.
Ее трясло от страха и нахлынувшей злости.
— Будь ты проклят! — закричала она, запрокинув голову и давая волю гневу.
Крик растворился в пустом небе. Вдали каркали вороны.
Милу трясло — она понимала, насколько малы шансы остаться в живых после захода солнца. Девушка схватилась за рукоять меча, словно прикосновение к оружию могло успокоить.
«Вот возьму и лягу прямо здесь и стану дожидаться, когда они придут. Так легче, чем снова драться. И правда, что еще остается? Куда, собственно, меня несет?»
Она снова заковыляла вперед. В глазах все плыло, ее била дрожь, но она упрямо лезла сквозь кустарник, хотя колючки изодрали ее юбку и ледяной ветерок пробирался к телу сквозь прорехи.
Вперед и вперед. Каждый шаг — мучение. Она набычилась, стиснула зубы, скривила лицо в решительной гримасе. В голове проносились одна за другой картины — как она умрет.
Задыхаясь, втащила себя по очередному длинному и крутому склону. День угасал. Она поняла, что влага, которая мочит ее щеки, — это слезы, и даже вытирать их не стала.
И тут на нее упала чья-то тень.
Осторожно, боясь воскресить в душе надежду и снова ее потерять, Мила подняла глаза.
Священник стоял на самой вершине склона в развевающемся плаще. Он явно сердился.
— Я путешествую в одиночку, — строго сказал Гусс.
В глубине души Миле показалось, что она уловила в его непроницаемых чертах тень невольного опасливого восхищения.
Девушка плюнула под ноги и уперла руки в бока.
— Ну уж нет, — проговорила она дрожащим голосом, но твердо. — Теперь уже нет.
— Дайте-ка я сразу уточню, — проговорил Удо, поднимая фонарь и рассматривая ряды книг в книжных шкафах. — Горбах велел вам больше не работать по фон Хесслеру.
— Можно и так выразиться, — пробормотал Эйхманн. Он сидел перед узким письменным столом и рылся в куче листов пергамента. В маленькой библиотеке было не повернуться от множества старых полуистлевших томов, штабелями загромождавших каждый уголок.
— А вы, значит, решили оставить это без внимания?
— Я никогда не обхожу вниманием слова Горбаха, — наставительно произнес Эйхманн. — Уважение к авторитетам — это очень важно, я тебе сто раз говорил.
— Вот именно, говорили. Потому-то я сейчас ничего не понимаю.
Эйхманн не удостоил помощника взглядом — он продолжал копаться в пергаментных листах, в беспорядке валяющихся на столе: одни в пачках, перевязанных шпагатом, другие — навалом, как опавшие осенние листья.
Стояла глухая ночь, только свечи рассеивали тьму в промозглом помещении. Стен не было видно из-за книжных полок, плотно уставленных пачками пергаментов. Потолок, низкий и сводчатый, как в часовне, словно давил на голову.
— Горбах не хочет, чтобы мы затевали возню в Мидденхейме, — проговорил Эйхманн, не отрываясь от своего занятия. — Это понятно. Но ведь Бохфельс, как ты, вероятно, помнишь, упоминал в беседе с нами не Мидденхейм. Он упоминал Драквальд. Тут-то я и задумался.
Он переворачивал листы один за другим, вглядываясь в мелкие неразборчивые строчки. Какая-то часть написанного стерлась от времени, да и остальное почти не удавалось разобрать в неверном свете свечей. Эйхманн щурил глаза, и от напряжения наваливалась головная боль.
В сторонке тихо застонал единственный страж библиотеки, он запрокинул голову и приоткрыл осоловелые глаза. Его приложили об дверной косяк, а потом надежно связали ему руки, и он так и лежал, только кляп вывалился изо рта. Удо подошел, вытащил молот и со злостью съездил сторожу по физиономии. Раздался мокрый треск, и жертва уронила голову на грудь.
Эйхманн нахмурился.
— Надеюсь, ты его не убил?
Удо бросил на тело небрежный взгляд.
— Да вроде нет.
Он вернулся к Эйхманну и снова поднял фонарь.
— Но я все еще ничего не понимаю.
Эйхманн вел пальцем по длинному списку имен. Пергамент высох и шелушился, к пальцу липли чешуйки.
— Четыре башни… Так сказал Бохфельс… Можно всю жизнь рыскать по Драквальду в поисках неких четырех башен и так их и не найти. Но кто-то же в Мидденхейме должен знать, где они.
Эйхманн послюнявил палец, перевернул лист и с усилием вгляделся в убористые строчки.
— Если бы я возглавлял некое общество и хотел сохранить его в тайне, я бы, естественно, разместил его в месте, которое я полностью контролирую. И уж тем более я поступил бы именно так, владея обширными поместьями в разных тихих уголках Империи, вдали от досужих взглядов и назойливого внимания храмовников.
Удо смотрел на документ как баран на новые ворота. Он многому научился за свою разнообразную и удачливую жизнь, но всегда считал, что грамота не относится к числу умений, в которых непременно следует достичь больших высот. Даже общение с Эйхманном мало поколебало его убежденность.
  
— Как у фон Хесслера! — наконец поймал мысль за хвост помощник.
Эйхманн кивнул.
— Молодец. Скорее всего, информации об этом месте нет в открытом доступе, но ее всегда можно наскрести, если поскрести достаточно тщательно. Когда меня сюда назначили, я быстро уяснил, что жители Мидденхейма на удивление привержены привычке делать записи на память в трех экземплярах. Может, тут климат как-то влияет.