Герои Империи (сборник)

Горбах фыркнул так громко, что пламя свечей дрогнуло. Откинулся на спинку кресла и покачал головой.
— Нет, ни в коем случае, — отчеканил он. — Честно говоря, я ушам своим не верю. Ты правда меня об этом просишь?
Эйхманн устало наблюдал за ним. Он снова сидел напротив начальника за тем же дубовым письменным столом. Было поздно. Наваливалась усталость. Он осторожно пошевелил плечами и почувствовал, что сведенные судорогой мускулы не слушаются.
  
— Это ересь, — повторил он. — Все указывает на него.
— Какая ересь, Лукас? У тебя есть куча трупов, пучок перьев и некое никому не понятное слово. Это все равно что ничего.
— Мне доводилось отправлять людей на костер и за меньшее.
— Мне тоже доводилось. Но фон Хесслера ты не тронешь.
Эйхманн посмотрел прямо в глаза Горбаха. Лицо его окаменело.
— Я могу положить этому конец.
— Нет, не можешь. Во всяком случае, так — не можешь.
Горбах повертел щекастой башкой. Он излучал раздражение.
— Ты когда-нибудь слушаешь, что я говорю? — осведомился он ворчливо. — Мы здесь в уязвимом положении. Эти проклятые ульриканцы каждый день нашептывают графу в уши всякие гадости, и он потихоньку начинает им верить. Они еще потерпят, если мы станем чистить выгребные ямы, но не допустят, чтобы мы открывали ногой любые двери, которые захотим. Кстати, ты вообще знаешь, что это за человек?
Эйхманн напустил на себя оскорбленный вид.
— Этот человек — Клаус фон Хесслер, — начал он, мысленно пробегая глазами свой официальный рапорт, в котором уже все написал. — У него есть дочь, Алисия фон Хесслер, она помолвлена с Генрихом фон Арианноном, комтуром рыцарей Пантеры в Мидденхейме и военным советником графа Тодбрингера. Он женат на Люсии фон Хесслер, племяннице покойного Райнера Альдреха и единственной продолжательнице угасающей ветви Драквальдского рода. Он — глава Совета господ Мидденхейма и канцлер Общества Ульрика. По характеру желчен, в суждениях переменчив, очень богат даже для своего положения и связей, слегка хромает на правую ногу — последствие ранения при снятии осады Терцберга. Любит турниры, охоту и любовные шашни, не выносит музыку, вино и слуг Зигмара.
Горбах невольно скривил рот в подобии улыбки.
— Исчерпывающе, как всегда, — заметил он. — Вот ты и сделал все выводы вместо меня.
— Ничего я не сделал. Еретик есть еретик. Я могу доказать его связь с Бохфельсом, с Воркелем, с любым из тех, за которыми мы следим, — сомнений нет. Время поджимает: он наверняка знает, что мы идем за ним по пятам, и если начнем действовать сейчас, то раскроем все.
— Что раскроем?
— Какой культ он основал в городе. Что толкает людей вроде Воркеля на богомерзкие поступки. Все эти несчастные придурки чего-то ждут.
— Друг мой, все чего-то ждут, — усмехнулся Горбах. — Все ждут, что по небу полетят кометы, а реки вспенятся от крови. В Мидденхейме существует тысяча культов, и, когда мы сделаем эту работу, сразу возникнет еще тысяча. И все без исключения станут с нетерпением ждать чего-то.
Горбах посмотрел на Эйхманна устало и почти по-отечески.
— Ересь — это не точечные вспышки заболевания, Лукас. Нельзя искоренить ее в одном месте и успокоиться. Она как сорняки, которые все равно снова прорастут, и нам надо выбирать, какие вырвать с корнем, а какие оставить, чтобы не выбиться из сил и не тронуться умом. Этот придется оставить.
Эйхманн словно прирос к креслу — спина напряжена, на лице полное разочарование.
— Это ваше решение? Окончательное решение?
— Да.
Горбах вздохнул и широко развел руками, словно призывал в свидетели целую толпу народа.
— Я еще раз скажу то, что уже говорил, Лукас. Ты устал. Тебе надо выспаться. Вот отдохнешь — и поймешь, что я прав. Я тем временем прочту твой отчет и позабочусь, чтобы сообщения по тайным каналам передавались к ульриканцам. За своими они неплохо присматривают. Я уже говорил, что тут тебе не Альтдорф, так вот — тут тебе по-прежнему не Альтдорф.
Эйхманн уставился в пол и застыл. Его угловатое лицо вдруг словно постарело на десяток лет.
«Слишком давно я этим занимаюсь».
— Вы посмотрите мой отчет? — спросил он.
— С удовольствием, — заверил Горбах. — Как всегда.
Эйхманн кивнул.
— Тогда вопрос исчерпан.
Горбах вздохнул с явным облегчением.
— Именно так. Можешь переходить к другому делу. Оставь фон Хесслера в покое — я ясно выразился? Посмотри-ка мне в глаза и скажи, что ты понимаешь, как важны мои слова.
Эйхманну потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с Горбахом. Поднял — и стало видно, что под глазами у него залегли глубокие тени.
— Конечно, — произнес он. — Я все прекрасно понимаю.
Когда Мила проснулась на следующее утро, Гусса она не застала.
Она откинула покрывало, вскочила на ноги и принялась шарить взглядом по узкой долине. Огромное пепелище на месте Хельгага испускало клубы бледного дыма.
Мила тяжело пошла вниз к пожарищу, затекшие за ночь ноги на ходу постепенно оживали. Вскоре стало ясно, что священника и здесь нет. Она обошла кругом бывшую деревню. Тлеющие руины все еще теплились.
Она стала подниматься обратно по склону и с каждым шагом все яснее осознавала свое отчаянное положение и все больше беспокоилась. С вершины хребта открывался гораздо лучший вид на окрестности. К югу лежал далекий Драквальд, темный и жуткий. К северу простиралась холмистая земля, тут и там пестрели вечнозеленые деревца. В изгибах долин лежал молочно-белый переливчатый туман. Небо затянули облака.
Подступило отчаяние. Мила не знала, куда ей идти. Мир, где она жила, работала и который хорошо знала, рухнул. Кроме того, пока священник оставался рядом, она почти не боялась, что нелюди нападут снова. Теперь горло снова стиснул страх — удушающий ужас от того, что она совсем одна в мире, где по ночам бродят кошмарные чудовища.
Сердце заколотилось. Рука сжала эфес Питерова меча, висящего в ножнах на поясе.
— Вот ведь ублюд… — начала она и тут кое-что заметила.
Далеко на северном горизонте что-то двигалось. Между кромками двух рощиц, темных на фоне неба, мелькала маленькая, почти незаметная фигурка. Она быстро и уверенно шла вдаль. На мгновение показалось, что неяркий солнечный свет блеснул на пластинах доспеха, и фигурка исчезла из виду.
Он успел отдалиться на несколько миль. Наверное, ушел второпях. Он, конечно же, сильнее и выносливее Милы. Догнать его задача почти невыполнимая, да и ему, скорее всего, больше нет до нее дела. Все они такие, кто носит знак Молотодержца, — сначала говорят, что призваны служить простым людям, а потом им становится недосуг.
— Ублюдок, — снова зло бросила Мила. — Проклятый… ублюдок!
Девушка глубоко вдохнула и набросила одеяло на плечи, как плащ. Она чуть не разрыдалась. Если бы надежды не оставалось совсем, она бы как-нибудь приспособилась, но дать надежду и потом отобрать — это слишком.
— Ублюдок, — повторила она в третий раз, и ее подбородок задрожал.
С запада подул холодный ветер, взъерошил кроны деревьев и поднял в воздух пепел Хельгага. Словно сотни голосов зашептали ей в уши.
— Нет, — ответила она голосам и выпятила подбородок. — Нет! — повторила Мила громче. Шагнула, чуть не поскользнувшись на мокрой от росы траве. И быстро пошла вниз по противоположному склону — на север, подальше от пепелища. От злости у нее даже стиснулись челюсти. — Нет, не дождетесь, — повторяла она сквозь зубы, как заклинание.
Мила махала руками, чтобы поддержать ритм шага. В глубине души она знала, что в этом нет смысла. У нее не получится его догнать. Ничего не ждет ее в этих дебрях — только смерть.
  
Она знала.
И все равно шла.
Через час ноги заныли не на шутку. Ночью мышцы совсем закоченели от холода, и теперь при каждом шаге по неровной земле икры пронзала острая боль.
Земля после жаркого лета была утрамбована, как камень. Обувка — куски дешевой кожи, обернутые вокруг стопы, какие носили крестьяне по всей Империи, — для этой дороги не годилась. Через час ноги стерлись до волдырей.