Герои Империи (сборник)

Пришлось утащить его подальше от улицы. В переулке никого не оказалось — ну, почти. Трое сгорбленных нищих, маячивших в дальнем конце, торопливо убрались прочь, явно не желая впутываться в подозрительную историю. Где-то наверху громко захлопнулась ставня.
Удо шарахнул Бохфельса о ближайшую кирпичную стену и с удовлетворением услышал, как у того хрустнуло в голове. Страдалец не удержался на ногах, завалился набок и сполз на грязную мостовую.
  
Удо обнажил свой молот и нежно погладил его.
— Ты думал, приятель, что мы совсем дураки? — поинтересовался он, откидывая капюшон, чтобы жертва увидела, кто он. Даже в полуобморочном состоянии Бохфельс сразу узнал мучителя и стал отползать по грязи спиной вперед.
Удо присел, сгреб его за воротник и потащил к себе.
— Пощады даже не жди, — сообщил он и осклабился. — Хоть мой начальник и выглядит не так страшно, как я, но он знает, что делает.
Бохфельс тупо уставился на него.
— Я… им…
— Ничего не сказал? — подхватил Удо, вытаскивая из-за пазухи длинную грязную тряпку. — Я знаю. Меня вообще не интересует, что ты сказал фон Хесслеру. Мы просто хотели знать, кто у вас главный.
Он воткнул скомканный лоскут в рот Бохфельса, а концы обмотал вокруг головы.
— Ты превосходно нам показал, кто главный. Подумай об этом, прежде чем твоя душа предстанет перед вашими вонючими богами. Ты сделал работу за нас, и я не думаю, что им это понравится.
Бохфельс попытался закричать, но из-под тугого кляпа вырвалось только сдавленное мычание. Он отчаянно задергался и попытался боком, словно краб, отползти из темноты переулка ближе к свету. Удо только ухмыльнулся. Все получилось так, как ему нравится, — что же тут не ухмыляться.
— Ну, сопротивляйся сколько влезет, — обратился он к Бохфельсу и ударил навершием молота по ладони. — Можешь обгадиться от страха, и чем сильнее ты обгадишься, тем приятнее мне.
  
Глава четвертая
 
Долгий день угасал над тем, что когда-то было деревней Хельгаг. Много часов священник возился с погибшими: совершал над ними прощальные церемонии, творил благословляющие молитвы и отправлял тела в огонь. Трупы нелюдей он тоже сжег, но над их тлеющими останками произносил только слова проклятия, чтобы развеять их души.
Когда все закончилось, он обложил дровами уцелевшие строения и набросал на сухую древесину горячих углей из костров. Сухой ветер уходящего лета раздул пламя, оно охотно занялось, и Хельгаг запылал во второй раз. Огонь бушевал, словно он живой и хочет отомстить. Солнце неторопливо клонилось к западу, небо темнело.
Мила с печалью наблюдала, как исчезает с лица земли ее деревня. Крупные черты лица застыли маской боли. Помогать священнику она не вызвалась, а он не настаивал. С тех пор как очнулась, девушка все не могла стряхнуть оцепенение и только сидела в сторонке, обхватив колени и погрузившись в мысли.
Снова надвигалась ночь, а с ней и ощущение ужаса. Хотя от костров шел свет, в каждой мелькающей тени Миле мерещились лица, скорее похожие на черепа. Она боялась закрыть глаза даже ненадолго. Просто уселась на берегу выше по течению, подперла кулаками подбородок и смотрела не отрываясь, как высокое пламя пляшет на фоне звездного неба.
— Почему они пришли? — наконец спросила она. Священник стоял рядом и словно ждал этого вопроса.
— Не могу сказать, дочь моя.
Мила горько усмехнулась.
— Впервые вижу священника, который не пользуется случаем произнести нравоучение.
— А что я, по-твоему, должен сказать в ответ?
— Ну, что это нам проклятье за грехи наши. Что если бы мы были благочестивы и не погрязли в разнузданном веселье, то чудовища ушли бы в другое место. Что Зигмар защищает праведных и наказывает безнравственных. Вот так примерно.
Священник в тяжелой броне уселся рядом и сразу увяз в рыхлой земле. Его лицо и руки почернели от копоти. Только сейчас стало заметно, что он до смерти устал.
— Но это же неправда, так ведь? — промолвил он мягко. — А я никогда не говорю неправды, дочь моя. Знай это.
— А почему другие нам всегда говорят такое?
Священник пожал плечами.
— Многие мои собратья невежественны. Кто-то боится. Кому-то легче сказать, что наш несовершенный мир — просто отражение того, кто мы и как себя ведем. Это сразу все объясняет.
Мила нахмурилась и угрюмо глянула на священника. Он оказался совсем не таким, как отец Рейлах. Он вообще не походил ни на одного из мужнин, которых она до этого знала.
— Как же я это ненавижу, — бросила она.
— Я тоже.
Помолчали. Пламя уже дожирало деревню, взвивались в небо одинокие языки. Летели снопы злых искр, ветер уносил их во тьму.
— Ты сильная, дочь моя, — промолвил наконец священник. — Когда я увидел, сколько нежити напало на вашу деревню, то решил, что никого из людей в живых не застану.
Мила совсем не ощущала себя сильной. Наоборот, она чувствовала, что ее тошнит от слабости и голова ничего не соображает. От похвалы стало только хуже.
— А ты, значит, просто шел себе мимо, а тут такое?
Она не хотела спрашивать столь дерзко. Само получилось.
— Нет. Не просто шел мимо, — сказал священник таким тоном, словно дал исчерпывающий ответ.
Мила горестно помотала головой. Она сильно устала, ей слишком плохо, чтобы разбираться в тонкостях беседы.
— А ты не очень-то разговорчив? — заметила она. — Наверное, каждая твоя проповедь — это настоящее откровение.
Уголки каменного рта священника дрогнули, словно тень улыбки на мгновение коснулась твердых губ и тут же испуганно растворилась без остатка.
— Мне многие говорят, что так и есть, — сообщил он без всякой заносчивости, как о самом обыкновенном своем признаке вроде роста. — Всему свое время. Пока оно не пришло, я не трачу слов зря.
— Это заметно.
Священник подался вперед, глядя на пожарище, которое сам создавал целый день и в котором уже почти сгинула деревня Хельгаг. Под доспехами заскрипела кожаная поддевка.
— Я не могу сказать, почему смерть пришла в твою деревню, дочь моя, ибо сам не знаю. Я видел тысячи таких же деревень. Одни живут благочестиво, другие пропитаны скверной, словно искажающий камень. Некоторые процветают, иные стоят на грани разорения. И неясно, как беда выбирает, куда заявиться.
Он говорил, и черты лица его разглаживались. Только линия рта оставалась жесткой, а темные глаза — печальными.
— Мне когда-то говорили то же, что и тебе. Много лет я не сомневался: несчастья падут на нечестивых, и только на них. Непросто оказалось избавиться от этого заблуждения. Я такой же смертный, как и ты. Моя вера не безгранична, и я шел путями неведения до дня, когда истина предстала предо мной.
Мила внимательно слушала и смотрела на блики пламени в его глазах.
— Но вера никуда не девается, даже если перестаешь понимать. В конце концов, это единственное, что у нас есть, и этого вполне достаточно. Я продолжаю верить, несмотря на все, что мне довелось увидеть. Наверное, ты тоже поверишь, когда горе утихнет. Как тебя зовут, дочь моя? — вдруг спросил он.
— Мила, а мать мою звали Анья. Теперь, когда ты узнал мое имя, придется тебе назвать свое.
Священник склонил голову — у другого человека такой жест означал бы веселье.
— Не знаю, насколько это сейчас важно, но меня зовут Лютор Гусс, слуга Зигмара.
— Ни один из слуг Зигмара, которых я до сих пор встречала, не вел себя как ты.
— И об этом мне говорили.
— И что же теперь, отец? Теперь, когда ты сжег мой дом и не сказал мне ни слова утешения, что ты намерен делать?
— День был очень долгим, — сообщил он. Обветренное лицо моментально снова стало непроницаемым. — Я намерен помолиться, затем лечь спать. А проснувшись, решать, что делать дальше.
  
Он бросил на нее предостерегающий взгляд.
— Тебе советую поступить так же, — наставительно проговорил он. — Иногда поздновато учиться манерам, но разум всегда подскажет, как себя вести.