Герои Империи (сборник)

— Я не такой, как ты, — прорычал Блох, крутанув алебарду и собираясь нанести удар концом древка.
— Может, ты такой, каким я был когда-то, — выдохнул Гросслих и уклонился от удара древком, перехватывая меч и делая косой выпад. — Я бы тебя взял к себе.
— А я бы раньше издох, чем согласился!
Блох резко увернулся от меча и парировал удар Гросслиха. С каждым обменом ударами Блох отступал. Хоть в его взгляде горела решимость, но противник оказался ему не по зубам. Он и так уже долго сражался и устал, а мышцы Гросслиха подпитывались колдовской силой.
  
Ферштолен все-таки поднялся на ноги, вокруг все плыло. Шатаясь как пьяный, он подобрал кинжал, отброшенный на несколько ярдов во время торжественного, с фейерверком, прибытия Гросслиха. Шпион двигался неуклюже, как калека. Отрава давала о себе знать. Он сжал кинжал и развернулся, борясь с подступающей тошнотой.
Блох сражался как одержимый. Ферштолен никогда не видел, чтобы кто-то орудовал алебардой с такой силой и скоростью. Казалось, даже вояки Гросслиха, подбиравшиеся к месту схватки с краев плеши, боятся подступиться. Один солдат-пес хотел было броситься на подмогу, но Гросслих отогнал его презрительным жестом.
— Назад, дерьмо, — бросил он.
— Хочешь сам со мной справиться? — хохотнул Блох и, пользуясь заминкой, снова обрушил град ударов на соперника.
Гросслих встретил их спокойно, приняв стойку, которая позволяла выдерживать атаку. Ферштолен ощутил подступающее отчаяние. Даже если клинок Блоха попадет в цель, это, видимо, не причинит вреда доспехам Гросслиха. Советник, хромая, брел к сражающимся, сжимая липкими пальцами кинжал, пот заливал глаза. Какой же он бесполезный, жалкий, никчемный.
— Это право воина, — ответил Гросслих, принял стойку, ухватил меч обеими руками и направил удар прямо в грудь Блоха. Тот отпрянул, уворачиваясь, но лезвие царапнуло его нагрудник, заставив потерять равновесие. Маркус вновь утвердился на ногах как раз вовремя, чтобы блокировать следующее движение врага.
— У тебя нет… — начал он и не закончил. Гросслих сделал ложный выпад. Клинок крутанулся в его руках, обрушился на Блоха и вошел глубоко в его тело прямо под нагрудником.
— Маркус! — вскрикнул Ферштолен, силясь преодолеть несколько футов, и протянул руку в изнеможении. Лицо Блоха исказила маска агонии. Его верная алебарда, прошедшая с ним путь из самого Тургица, затем к перевалу Черного Огня и назад в Аверхейм, упала на землю и откатилась, древко раскололось.
Гросслих же схватил раненого за плечо и насадил его еще глубже на свой клинок, пронзая насквозь. Блох задохнулся, широко открыл рот, из горла хлынула густая кровь. Он намертво вцепился в доспехи Гросслиха как в последнюю опору. Ферштолен уже почти полз к ним, черная отрава с меча Гросслиха добивала его.
— Маркус… — выдохнул он, в страхе наблюдая, как на его глазах умирает человек.
Почему гибнут настоящие воины? Грюнвальд, теперь Блох. Ферштолена охватило отвращение к себе. Он готов был проклясть собственную драгоценную жизнь. Это он виноват. Снова он.
Блох уставился на него, глаза стекленели. Кровь, пузырясь, стекала изо рта на грудь черными струйками. Собрав последние силы, он намертво держал Гросслиха, заграбастав его закованную в латы тушу медвежьей хваткой. Говорить он больше не мог, он едва стоял. Но его последний взгляд в сторону Ферштолена требовал красноречивее слов.
«Ну же, давай».
Отчаяние обернулось яростью. Ферштолен, перестав обращать внимание на тошноту и боль в ногах от воздействия яда, бросился вперед, выставив кинжал.
Гросслих ощутил опасность и резко повернулся, пытаясь освободить оружие. Блох, уходя в мир иной, продолжал ему мешать — меч заклинило, и на мгновение, всего на мгновение враг открылся для удара.
Ферштолен высоко замахнулся кинжалом и ударил со всеми доступными ему силой и сноровкой. Клинок прошел между кромкой нагрудника и шлемом, легко, словно сквозь воду.
Гросслих заревел. Он отшвырнул тело Блоха, и оно взмыло в воздух и приземлилось с тяжелым грохотом.
Ферштолен отшатнулся, в висках стучало, руки тряслись. Гросслих ухватился за кинжал, выдернул его из шеи и швырнул прочь. Оружие полетело по воздуху, крутясь и разбрызгивая кровавые капли. Невероятно, но курфюрст все еще стоял на ногах.
Питер попятился. Снова навалилась дурнота, в глазах потемнело. Из раны на его груди все текла горячая черная жижа.
— Будь ты проклят, советник! — прорычал Гросслих, стянул шлем и уронил на землю. Его лицо исказилось от боли. Он шагнул к Питеру, взмахнув мечом. Глаза потемнели от ненависти. — Это была самая большая из твоих многочисленных ошибок.
Ферштолен с ужасом смотрел в его лицо. Он побелел как полотно, у глаз залегли пурпурные круги. Кожа стала блестящей и твердой, как латы. Из раны на шее хлестала кровь, но, кажется, это его не слишком беспокоило. Хотя эта рана должна была убить его.
— Ты ведь мог противостоять ей, — прошептал Ферштолен. Его сознание отключалось. У него не осталось оружия. Да даже если бы и осталось, у него не достало бы сил применить его.
Лицо Гросслиха исказил гнев.
— Запомни, прежде чем я убью тебя, — прошипел он. — Ты был нашим орудием. Я делал выбор, а ты помогал воплотить его. Теперь все кончено. Игра проиграна. У тебя даже нет клинка, которым ты мог бы попытаться поразить меня.
— У меня есть.
Это сказал не Ферштолен. Они с Гросслихом резко обернулись. Это был Шварцхельм. Он превышал всех ростом, доспехи его покрыла пыль войны, глаза потемнели от ненависти к изменнику. Он поднял Рехтшталь, лезвие блеснуло кроваво-красным.
Когда Хельборг пересек барьер и оказался в городе, жар стиснул его легкие. Он несколько раз осторожно глотнул воздух, тот обжег глотку, вдохнуть полной грудью не получалось. Аверхейм превратился в настоящее пекло.
Солдаты-псы внутрь не входили. Хельборг оглянулся через плечо. За спиной последнего миновавшего ворота имперского воина слышались приглушенные звуки боя. Вражеские солдаты на проникших в город больше внимания не обращали, зато вновь напали на имперцев, что еще оставались снаружи, к северу от ворот. Словно люди, пройдя через арку, переставали существовать для собакоголовых.
Отряд остановился, ожидая приказов Хельборга. Всех сковал глубокий страх. Их осталось меньше трех сотен, в основном алебардщиков, священников-воинов и рыцарей. Они жались друг к другу, бледные, с вытаращенными глазами — куда только делась их воинственность, их боевой дух?
Слышался единственный звук — низкий гул огня Хаоса, он шевелил волосы и льнул к доспехам. Горячий, он не обжигал. Его создали не ради уничтожения, его цель — сохранять. В разреженном жарком воздухе обреталось нечто странное, нечеловеческое. Хельборг с опаской огляделся, не выпуская рукоять Клингераха. От огня все почернело. Перед ними простиралась улица, обугленная, мертвая. Не обнаруживалось никаких признаков жизни. Двери домов зияли разинутыми ртами. Впереди виднелась огромная жаровня, испускающая в горячий воздух клубы лилового дыма. Земля непрерывно гудела, словно прямо под ногами работали машины.
Над всем этим возвышалась башня — темная и ужасная, она поблескивала сквозь марево неостывающего жара. Из нее проистекало нечто жуткое: плотное, сковывающее душу облако страха — казалось, его можно потрогать руками. Все сооружение казалось инородным телом. Оно выглядело чужим. Обычные люди не могли обитать в нем. Теперь, и только теперь, Хельборг наконец понял, зачем оно нужно. Это не крепость и не цитадель. Это орудие. Устройство. Средство, чтобы сконцентрировать в городе что-то.
  
Никто из людей не сказал ни слова и не двинулся с места. Лейтдорф шевелил губами, словно пытался что-то вспомнить. Золотой нимб Фолькмара угас. На его суровом лице больше не осталось исступления, вид он имел решительный и мрачный — в полном соответствии со своим прозвищем.
Конь под Хельборгом волновался, как и все прочие лошади. Одна в панике взбрыкнула, заражая страхом остальных. Казалось, они вот-вот взбесятся.