Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Я поднимаю её за сальные волосы Рика. Молитва широко держит мешок, и я бросаю башку внутрь. Готово.
Выпрямившись, мы смотрим на мешки — конечности, член, голова — всё аккуратно и прибрано, затем упаковываем и торс.
Грудь Серы вздымается, всё её лицо и одежда спереди забрызганы кровью, глаза дикие и живые. Она то и дело бросает на меня взгляды, голодные и жаждущие.
Я не думаю, я просто действую. Всё ещё сжимая пилу, я хватаю её за затылок, притягиваю к себе и обрушиваюсь своим ртом на её губы.
  
Поцелуй дикий, сплошные зубы, языки и кровь, со вкусом железа и спермы. Она вцепляется в мою рубашку, притягивая вплотную, её язык яростный и горячий. Пила с грохотом падает, забытая.
Я прижимаю её к залитому кровью кафелю стены, моё колено между её бёдер. Мой член ноет, натянутый до предела.
Прерываю поцелуй, дыхание сорвано. Её губы распухли, измазаны в крови. Я бы хотел, чтобы это была её кровь, но сейчас это не важно.
— Нужна мне, — рычу я. — Сейчас.
— Да, — ахает она, потираясь о моё бедро. — Выеби меня основательно.
Я вожусь с джинсами, мои перчатки слишком скользкие от крови. Наконец я срываю их и стягиваю джинсы ровно настолько, насколько нужно. Член вырывается на свободу — толстый, подтекающий и снова отчаянно жаждущий.
Она хватает мой хер своей окровавленной рукой в перчатке, и от трения грубой резины я стону.
— Господи, девочка.
Она проводит по мне раз, другой, смазывая мой член кровью мертвеца. Она закидывает ногу вверх, и я хватаю её за задницу, вздёргиваю на себя, и её ноги обхватывают мою талию. Я вхожу в неё, резко и мощно.
Она вскрикивает, её голова закидывается назад, а киска крепко сжимает меня. Она кончает мгновенно, содрогаясь, выдаивая меня. Её жар, запах крови и секса... Ебать, это сводит с ума.
Я держу её прижатой, засадив до самого конца, наблюдая, как её лицо искажается от удовольствия, как кровь заливает её щёки и подбородок, а рот застыл в беззвучном крике. Самое прекрасное, что я когда-либо видел.
Затем я начинаю двигаться — жёстко, быстро и неумолимо, трахая её у стены. Шлепки кожи о кожу разлетаются эхом. Я сжимаю её ягодицы, она обвивает руками мою шею, впиваясь ногтями мне в кожу головы.
— Сильнее! — требует она. — Не останавливайся!
Я отдаю ей всё, каждый толчок — как обещание, как проклятие, как молитву. Её крики становятся всё выше, пизда сжимает меня так сильно, что я почти вижу Бога.
— Вот так, Молитва, — хриплю я. — Принимай. Всё до капли. Ты этого хотела. Ты это заслужила.
Она снова кончает, крик вырывается на волю. Её киска зажимает меня, затягивая на дно. Я не могу сдержаться. Я рычу, вбиваюсь глубоко, быстро выхожу и изливаюсь волна за волной, мои колени дрожат.
Мы остаёмся так, сцепленные вместе, тяжело дыша; кровь, пот и сперма — всё перемешалось. Мешки с частями тела лежат рядом, пила блестит на кафеле.
Медленно я опускаю её на ноги. Она проседает, затем выпрямляется, голубые глаза встречаются с моими. Дикая улыбка кривит её губы. Я смеюсь, не могу сдержаться. Смех вырывается наружу, безумный и свободный. Она тоже смеётся — резко и звонко, как бьющееся стекло.
Мы стоим там, покрытые кровью, в руинах, прижавшись друг к другу, и смеёмся как маньяки посреди нашей собственной бойни.
Такая вот любовная песня, а?
  
ГЛАВА 17
 
СЕРА
Утренний свет просачивается в окно спальни, окрашивая внутреннюю сторону моих век тёплым оранжевым. Я просыпаюсь медленно, смакуя сладкую ломоту между ног и болезненность в мышцах, которыми редко пользуюсь. Моё тело ощущается использованным, отмеченным, присвоенным — самым правильным из возможных способов.
Я потягиваюсь, морщась от тянущей боли в пояснице, и улыбаюсь потолку.
Потолку, по которому теперь тянется дорожка новых кровавых следов.
Я замираю на середине потягивания, дыхание у меня перехватывает. Следы начинаются у дальней стены, поднимаются с пола и, вопреки гравитации, уверенно шагают по белой штукатурке над головой. Идеальные ржаво-бурые отпечатки ступней. Маленькие, женские — совсем как мои.
Что бы ни ходило по этим стенам по ночам, что бы ни оставляло эти багровые послания, оно пытается мне что-то сказать. Но что?
— Теперь я слушаю, — шепчу в пустую комнату.
В ванной вода течёт уже чистая, я приняла душ сразу, как вернулась домой ранним утром. Кровь из волос, из-под ногтей, из складок кожи стекала в слив. Но даже сейчас, во время моего второго душа, под ногтем большого пальца правой руки всё ещё засохшая кровь. Я оставляю её там — крошечный сувенир от прошлой ночи, от того, как Рика методично разбирали на части на полу туалета заправки.
Если меня и должно воротить от того, что я трахалась в чьей-то крови, то этого не происходит. Это было горячо, грешно и стало ещё одним «пошёл ты» в адрес Рика, пока он там умирал. К тому же многие болезни, передающиеся через кровь, погибают при соприкосновении с воздухом почти мгновенно. А те, что не погибли... Что ж, мне всё равно нужно было обновить рецепт на противозачаточные, так что заодно можно и сдать анализы.
Пар окутывает меня, пока я вытираюсь полотенцем и стираю конденсат с зеркала, чтобы разглядеть своё отражение. На бедре темнеет синяк идеальной формы — отпечаток большого пальца Джеймса. Ещё один — на плече. Губы до сих пор слегка припухшие. Я выгляжу... иначе. Дело не только в следах. Что-то изменилось в моих глазах. Что-то успокоившееся. Сосредоточенное.
Джеймс забрал с собой в фургоне мусорные мешки, чтобы избавиться от них — не в «мерзотном контейнере», или мусорном баке, как я в конце концов перевела это выражение, а в больших водоёмах. Поскольку в Уичито, штат Канзас, с такими не особенно густо, он предложил съездить подальше. Я не спрашивала куда. Некоторые вещи лучше не знать.
Мерзотные контейнеры, по его словам, теперь отпадают из-за недавнего всплеска контента от любителей рыться в мусоре.
Если бы я знала, что могла бы зарабатывать на жизнь, снимая, как роюсь в мусорных баках, и при этом рубить бешеные деньги на YouTube и TikTok, я бы серьёзно пересмотрела решение получать степень магистра по библиотечному делу.
Много пользы от этой степени мне сейчас.
После суда, после вердикта «невиновен», директор библиотеки, где я работала, — тоже мужчина, — видимо, решил, что однажды я так же «ложно» обвиню и его, поэтому быстро нашёл предлог, чтобы меня уволить.
— Сокращение бюджета, — сказал он, и это была такая несусветная хрень, потому что я собственными глазами видела бюджетные отчёты.
Так чтоон не только уничтожил моё тело, моё сердце, моё доверие, мою душу — он ещё и разрушил мой заработок, мою страсть, мою репутацию и саму мою способность жить.
Всё...исчезло.
Вот почему я ушла в написание и публикацию порно — чтобы выжить и планировать свою месть в тёмных стенах собственного дома.
Я натягиваю свежую форменную рубашку с заправки, и уродливая полиэстеровая ткань неприятно трётся о кожу. У туалетного столика я наношу помаду. Кроваво-красную, разумеется, как боевую раскраску.
В голове у меня снова проигрывается звук, с которым череп Рика отделился от позвоночника, — влажный, окончательный хруст, который должен был бы меня тревожить, но не тревожит. Вместо этого в груди поднимается тёмная радость. Больше никакого Рика. Больше никаких блуждающих рук, никаких похотливых взглядов, никаких «случайных» касаний до моей задницы, когда я раскладываю товар по полкам.
Теперь заправка моя.
И всё же я прячу нож в ботинок. На всякий случай.
Смена проходит так тихо. Обычно к этому времени Рик уже был бы здесь, тявкал бы и действовал мне на нервы. Отсутствие его дешёвого одеколона — как свежий воздух после бури. Я тихо мурлычу себе под нос, расставляя стаканчики у кофейной стойки, и время от времени поглядываю на дверь туалета.
  
Чисто и безупречно, ни пятнышка крови, ни осколка кости. Мы с Джеймсом поработали основательно. Возбуждённые и ещё сильнее заводящиеся от того, что играли и трахались в крови Рика, но тщательно.