Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)
Его грудь... Его грудь больше не движется.
Тихий влажный хрип, который мы слышали ещё мгновение назад, стих. Тишина, пришедшая ему на смену, абсолютна.
Давящая.
Рука Джеймса крепче сжимает моё бедро. Он отстраняется от меня, двигаясь с внезапной, сосредоточенной энергией. Опускается на колени рядом с распростёртым телом Рика, совершенно не заботясь о том, что его член всё ещё наружу.
Он прижимает два пальца к шее Рика сбоку и держит их там долгое мгновение, лицо у него остаётся непроницаемым. Потом поднимает безвольное запястье Рика, нащупывая пульс. Отпускает руку, и та с тошнотворно безжизненным шлепком падает на мокрый кафель.
Он поднимает на меня взгляд, и его голубые глаза широко распахнуты от восторга.
— Пульса нет.
Эти слова повисают в воздухе.
Я смотрю вниз, на изуродованное лицо Рика, на вялый рот, на невидящие глаза. Во мне оседает странное спокойствие — холоднее и яснее, чем то, что остаётся после секса.
— Он мёртв, — слова слетают с губ легко, почти беспечно. В груди поднимается маленький, отстранённый пузырёк веселья. — Упс.
Джеймс поднимается на ноги, не сводя с меня взгляда. Проводит рукой по влажным от пота волосам, оставляя на них разводы разбавленной крови.
— Бля, — бормочет он, и под этим словом чувствуется низкое напряжение. — Надо от него избавиться. Быстро. Пока никто не начал искать.
Реальность убийства, даже оправданного, требует практического ответа. Он смотрит на меня, ждёт, возможно, ожидая паники или хотя бы спешки.
Вместо этого я поднимаюсь и прислоняюсь к залитой кровью раковине. Ноги у меня всё ещё обнажены, между бёдер начинает холодить и зудеть остывающий след Джеймса. Мой взгляд падает на большую чугунную сливную решётку в центре пола. Старая, с ржавчиной по краям. Обычная деталь водостока, рассчитанная на то, чтобы справляться с проливами, протечками... и другими жидкостями.
Я указываю на слив, палец у меня не дрожит.
— Мы просто разберёмся с ним здесь, — говорю спокойно, почти буднично, словно предлагаю, откуда заказать еду навынос. — Разделаем его по кускам и спустим в слив. Легко.
И когда Джеймс улыбается мне как безбожнице, я улыбаюсь в ответ как та, которой никогда не требовалось спасение.
ГЛАВА 16
ДЖЕЙМС
Она хочет первым делом отрезать ему хер.
Эта мысль ударяет по мне, словно искра по старому бензину. Моя Молитва, с голыми ногами и перепачканная кровью, смотрит сверху вниз на Рика, и в ней нет ни страха, ни отвращения. Только холодный расчёт, будто она приценивается к куску мяса в мясной лавке.
— Он трогал меня им, — её голос плоский, как мёртвая дорога. — Он не имеет права оставить его себе.
Айе. Это моя девочка. Мой член дёргается, ноя и снова наполовину вставая, натягивая ширинку даже после всего этого секса, крови и насилия. Господи, она идеальна. Моё сердце стучит — яростно и гордо. Вот это и есть поклонение.
— Инструменты в моём фургоне, — бормочу я, грубо, как наждачка. — Мне понадобится пила для костей.
— Я запру входную дверь магазина, переверну табличку на «Закрыто» и достану отбеливатель из шкафа, — кивает она, без лишней суеты, уже собираясь за тем, что ей нужно.
Спокойная, как ни в чём не бывало, будто мы просто затеяли генеральную уборку, а не собираемся разделать её дерьмового босса.
Она уходит, и я ловлю взглядом покачивание её бёдер, сексуальную задницу, её истинное совершенство. Затем остаюсь только я и труп Рика. Ярость, что горела во мне белым пламенем, теперь остывает, превращаясь в нечто более холодное и острое. Это называется «цель».
Это не просто избавление от тела. Это ритуал. Послание. Наше причастие, да.
Когда я выхожу в прохладную ночь, а запах крови всё ещё цепляется за мои ноздри, мой фургон кажется тенью на краю стоянки. Распахиваю задние двери, мои инструменты висят ровными рядами между компьютерными мониторами: ключи, ломы, наборы головок. Но под фальшполом лежит мой особый набор. Мешки для мусора, брезент, перчатки и пила для костей.
Я достаю её — цельная сталь, лезвие острое, как «глазговская улыбка»9. Провожу большим пальцем по рукоятке, чувствую вес, скрытое в ней обещание. Да, это ключ от тёмных дверей. Кажется правильным, словно талисман. У меня и этой пилы богатая общая история.
Внутри Молитва запирает за мной дверь, она уже вытащила ведро и отбеливатель. Эта крошечная, острая улыбка украшает её губы — такая улыбка говорит, что в этом беспорядке она чувствует себя как дома. От этой улыбки моя кровь закипает.
— Так, — мой голос эхом отражается от кафеля в ванной, — давай его расчленим и сделаем так, чтобы остатки пролезли в тот слив.
Мы расстилаем брезент — хрусть, хрусть — затем перекатываем на него тело. Руки Рика болтаются, как лопнувшая сосиска, лицо сплющено, но Молитва и глазом не ведёт. Её взгляд застывший, сосредоточенный. Да, она уже была здесь раньше — если не руками, то в своих мыслях.
Перчатки надеты — плотные, чёрные, до самых локтей. Я бросаю пару ей, и она натягивает их, утопая в них. Что-то в этих крошечных ручках, в снаряжении для убийства, заводит меня ещё сильнее. Моя маленькая кровавая Королева.
— Молитва, — рокочу я, — ты уверена, что хочешь видеть эту часть? Это... грязно. Я могу сделать всё сам, если ты...
— Если ты попытаешься отослать меня, — говорит она мягко, но опасно, — я сама возьму пилу и начну с тебя.
Я не могу сдержаться и смех вырывается наружу, низкий и грубый. Это не угроза. Это клятва. Моя девочка, равная мне, пропитанная кровью и дерзостью. Она — тёмное зеркало, отражающее каждый извращённый порыв, которым я обладаю. Богом клянусь, я бы женился на ней в этом сортире прямо сейчас.
— Айе. Принято.
Я опускаюсь на колени у бёдер Рика, Молитва — напротив, её руки в перчатках наготове. Я стягиваю его джинсы, и его хуй вываливается наружу, бледный и жалкий, в нём не осталось никакой силы.
— Чистый срез, — говорю я. — Потом яйца. Клади их в отдельный мешок, запомни.
Она кивает, без проблем. Её дыхание частое, но руки тверды, как у хирурга.
Я приставляю зубья пилы к корню его хера — холодная сталь к мёртвой плоти, отвожу назад, толкаю вперёд. Звук непристойный, влажный, скрежещущий, кожа о металл. Кровь бьёт ключом, густая и тёмная, быстро скапливаясь в лужу. Вонь стоит дикая: медь, пот и что-то кислое под этим.
Молитва не вздрагивает. Мелкая капля крови брызгает ей на щеку, прямо под глазом. Она просто моргает, и всё.
Я работаю пилой, туда-сюда, вибрация отдаётся в мои руки. С лёгким хрустом и рывком его жалкий член отделяется. Я поднимаю этот кусок — до сих пор тёплый, обмякший в моей перчатке, и бросаю в мешок, который держит раскрытым Сера.
— Теперь яйца, — хриплю я, пристраивая пилу под мошонку.
Снова хруст, снова кровь, снова вонь. Яйца выходят легко, как маленькие яички. В мешок. Готово.
Я вскидываю взгляд. Щёки Серы раскраснелись, глаза расширены, зрачки огромные, как блюдца. Её штырит, и да, меня тоже — от кайфа контроля, от этого драйва, когда кромсаешь угрозу на куски, видя её рядом с собой.
— Дальше руки, — говорю, меняя положение.
Пила вгрызается глубоко, с визгом проходя сквозь мышцы и сухожилия, а затем — хрусть — сквозь плечо. Кровь брызжет, пропитывая брезент. Сера держит мешки, помогает мне перекатывать тяжёлого ублюдка, ни разу не дрогнув.
Затем ноги, через бедро. Скрежет стали о кость заставляет мои зубы ныть. Нога отделяется с влажным разрывом. Конечности упакованы, запечатаны. Мы работаем быстро, эффективно, словно проделывали это дюжину раз.
Я-то проделывал, но никогда — с напарницей.
Теперь остались только торс и голова. Кровь густо застаивается, воздух тяжёл от смерти.
— Голова напоследок, — бормочу, тяжело дыша.
Пила впивается в шею, продираясь сквозь кожу, мышцы, затем позвоночник. Я наваливаюсь всем весом, пот щиплет глаза, пока с финальным, раздробляющим хрустом голова не отделяется.