Двадцать два несчастья 13

— Да вот представляете, — с готовностью начала рассказывать ему Лиза. — У нас аспиранты напали на Сережу…
— Зачем? — удивленно икнул Михайленко.
— За то, что он подставил Елисея, довел его до самоубийства и теперь сам переходит на его место к Лысоткину, в аспирантуру. И так ведь оно в принципе и получается. Вот я и рассердилась на Сережу и отказалась идти с ним в бар. Но это же было на эмоциях! Что, я не имею права эмоции проявить⁈ Можно же было войти в положение! Так он знаете, что сделал? Пошел в бар с этой Носик! Нашел еще, с кем ходить! У нас что, в институте нормальных девчонок не хватает? — Лиза сердито фыркнула и негодующе отпила пива.
  
Видимо, в категорию «нормальные девчонки» она относила только себя.
Допив, Лиза продолжила:
— Но я это все дело потом передумала и тоже сюда прибежала…
— Я тебе уже говорил про Лысоткина, — совершенно невежливо перебил ее на полуслове Михайленко и укоризненно посмотрел на меня. — Зря ты так делаешь, Сергей. Ох и зря.
Лиза мгновенно навела локаторы и принялась внимательно слушать, что же такое говорит Михайленко, чуть ли не подпрыгивая от любопытства. Я уже не знал, как от нее избавиться, и сказал:
— Слушай, Лиза, ты не могла бы принести нам с Романом Александровичем еще немножко орешков? Лучше арахиса. А то эти уже закончились.
— Легко, — с готовностью кивнула Лиза и помахала официанту.
Тот подошел, и орешки пришлось заказывать у него. Лиза продолжала сидеть и греть уши, а меня эта ситуация выбешивала все больше и больше. Наконец я не выдержал и сказал Лизе, наклонившись к ней и понизив голос до шепота:
— Послушай, у тебя тушь на глазах размазалась, и ты сейчас похожа на панду.
— Да ты что⁈ — охнула Перепечкина, схватила себя за нос, а затем сказала, торопливо подскакивая и хватая сумочку: — Я на секундочку. Сбегаю поищу зеркало и сейчас вернусь. Не рассказывайте только ничего интересного без меня. Ладно?
Я клятвенно пообещал, что не будем, и Лиза унеслась.
А мы с Михайленко наконец-то остались вдвоем.
— Так что именно вам не нравится в наших делах с Казимиром Сигизмундовичем? — подкинул дровишек я.
— Зря ты поверил Лысоткину, — упрямо проворчал Михайленко, барабаня пальцами по столу.
А в меня в этот момент словно какой-то бесенок вселился. То ли это меня Лиза так спровоцировала, то ли я за целый день так устал, но сам не знаю почему, вдруг начал толсто троллить Михайленко:
— Да зря вы так считаете, Роман Александрович. Казимир Сигизмундович очень толковый ученый. Да, может, как вы говорите, звезд с неба и не хватает, я же всего лишь аспирант и судить не могу. Но зато он умеет продвигать, а это самое главное. Насколько я знаю, в наше время ты можешь быть супер-пупер специалистом, но если ты не умеешь себя правильно позиционировать и продвигать, то грош тебе цена. Все лучшие плюшки по жизни получают именно те, кто умеет громко о себе заявить, а суперспециалисты прозябают где-то на обочине. И Казимир Сигизмундович умеет заявить, причем очень громко, — цветасто и многословно принялся я восхвалять своего недруга.
И с каждым моим словом Михайленко мрачнел все больше и больше, наливаясь нездоровой краснотой. Наконец, когда я уже совсем уж начал петь дифирамбы Лысоткину, он не выдержал и жахнул кулаком по столу:
— Да что ты такое говоришь? — рявкнул он, а потом, испуганно оглянувшись на ближайшие столики, начал говорить более тихим голосом: — Ты знаешь, Лысоткин ведь такой человек, что, если надо, он и убить может. Так что ты зря обольщаешься и думаешь, что хоть немного ему нужен.
— Я ему нужен, — опять с готовностью молодого дурачка упрямо повторил я.
— Да послушай, он ни на что не посмотрит, чтобы завладеть теми данными. Он даже старика Епиходова — не тебя, а того академика-дурачка — и то не пожалел… — Михайленко осекся, поняв, что сболтнул лишнего.
При этих словах на меня словно ушат холодной воды вылили. Я вздрогнул, но, не знаю каким образом, смог взять себя в руки, посмотрел на Михайленко безмятежным взглядом и сказал:
— Да ну, ерунду вы говорите. Какое вообще отношение он имел к Сергею Николаевичу?
— А такое, — зло сказал Михайленко. — У академика Епиходова были уникальные результаты, которыми давно уже мечтал завладеть Лысоткин. Причем настолько, что постоянно лез к нему и в соавторы, и в гранты, и в рабочую поисковую группу и ничего не мог добиться. Епиходов его на дух не переносил и держал на расстоянии вытянутой руки, — начал рассказывать Михайленко, а я сидел и молился лишь о том, чтобы мой диктофон раньше времени не разрядился. — И вот когда Епиходов сделал открытие по биомаркерам старения и понял, как можно влиять на организм так, чтобы замедлить или обратить старение вспять, Лысоткин его сразу и убрал.
— В каком смысле — убрал? — сделал я глупенький вид.
— Да в таком! — взбеленился Михайленко и злобно прошептал: — Ты совсем тупой, Сергей? Убил.
Последние слова были сказаны одними губами так тихо, что я испугался: диктофон такой шепот на расстоянии мог и не уловить.
— Да как он его мог убить? — более четко и громко повторил я, чтобы слова точно записались.
— А вот послушай, — доверительно сказал Михайленко. — Он спланировал все, причем так, что старик Епиходов поверил, будто он смертельно болен, и дал согласие на операцию. Аневризма сосудов мозга, мать ее так!
— Подождите, разве операцию не вы проводили? — опять прикинулся дурачком я.
— Послушай, Сергей… — косноязычно пробубнил Михайленко. Он пьянел все больше и больше. — Если человека бьют палкой, разве он должен ненавидеть палку, а не ту руку, которая ее держит?
Иносказание было уж слишком иносказательным, но суть я понял.
— То есть вы хотите сказать…
— Да, — с готовностью закивал Михайленко. — Именно это я и хочу сказать. И больше всего меня бесит, что он моими руками загребает жар, пользуется результатами практически единолично. А кошмары снятся мне.
От этих слов я даже получил некоторое моральное удовлетворение: мой убийца хотя бы не спит спокойно.
— И часто они вам снятся? — осторожно спросил я.
— Да, почитай, каждую ночь, — печально вздохнул Михайленко и совсем уж закручинился. — Только глаза закрою — и тут этот гад Епиходов. Смотрит на меня и грозит скрюченным пальцем. Я и выпивать из-за этого начал. Вон бабу решил завести, думал хоть немножко отвлечься. Ниче, мать твою, не помогает. Я уже не знаю, что и делать. В церковь сходить, что ли?
— Да, — делано участливо сказал я.
— Но боюсь, что дойду до самого храма, а там или стена на меня обвалится, или молния ударит. Грехи не пускают, — печально сказал Михайленко и, присосавшись к бокалу и уничтожив добрую его четверть, опять начал изливать душу: — И ты же понимаешь, что если он охотился за документами академика и ради этого его убрал, то после того, как ты отдашь архив… в смысле остатки… от тебя ему больше толку не будет. И молись тогда всем своим богам, я не знаю, в кого ты там веришь, чтобы он просто дал тебе поджопник и бортанул под зад ногой, как сделал с Ротоносом. Хуже, если ты повторишь судьбу академика Епиходова.
Михайленко опять пьяненько хохотнул:
— Епиходов повторил судьбу Епиходова.
При этих словах я вздрогнул. А Михайленко опять надолго присосался к пиву, и тут вернулась Лиза.
— О чем шепчетесь? — как дурочка опять начала она.
И я усилием воли сдержался, чтобы не убить ее на месте. Блин, еще чуть-чуть — и я бы стал обладателем полной картины того, что произошло. Но надо же, какое у нее умение возвращаться совершенно не вовремя. Но, с другой стороны, ничего не поделаешь. Может, и хорошо, что она пришла.
  
Я посмотрел на Михайленко — тот продолжал пить. А Перепечкина тем временем плюхнулась возле меня на сиденье и позвала официанта, заказав еще три пива.
«Да уж, — подумал я, — какая же Лиза бестолковая и безалаберная». Ну, ничего не поделаешь.
Тем временем Михайленко пьянел все больше. Когда официант принес еще три бокала, он схватил ближайший, и я попытался вразумить: