Двадцать два несчастья 13

А вслух спросил:
— Почему?
— Да вот ты ж сам знаешь: у него никто нормально не защищается. Он никому не дает. Ты же сам видел, как он из теории, которую я лично писал, мою фамилию старается выбросить и только себя вперед продвигает. Так мы с ним в одной упряжке сколько лет уже пашем… — Он сердито засопел и опять надолго припал к бокалу с пивом.
Я поймал взгляд официанта и глазами показал повторить. Тот мгновенно бросился выполнять заказ. А Михайленко продолжил:
  
— И так оно всегда. Если считаешь, что он сейчас тебе мягко стелет, то глубоко ошибаешься. Надо было ко мне в аспирантуру проситься. Я к своим хорошо и внимательно отношусь. И даже сам помогаю диссертации писать. Мне же еще профессора получать надо, так что я стараюсь. А вот Лысоткин…
И Михайленко стал в красках живописать, какой же гад и мерзавец этот Лысоткин. Я незаметно включил диктофон, положив телефон экраном вниз возле себя, и теперь с интересом слушал. Телефон этот, кстати, был вторым, я специально его приобрел. Он и писал сейчас наш разговор.
Когда Михайленко чуть-чуть иссяк, я сказал:
— А вы знаете, Роман Александрович, а ведь он про вас еще хуже говорит.
— Да ты что? — заинтересованно прищурился Михайленко. — Ну, в принципе, то, что он ко мне относится не столь миролюбиво и доброжелательно, как делает вид, — это я и так знаю. И что же он обо мне за спиной говорит?
— Он много всего говорил, — стал пересказывать подробности я, — что вы звезд с неба не хватаете, что невзрачный ученый с уровнем ниже плинтуса и что он вас ни в какие исследования принимать не будет. Ну и остальное в том же роде.
Глаза у Михайленко полезли на лоб.
— Не может этого быть. — Он зло посмотрел на меня. — Ты уже явно перегибаешь палку.
— Спорим, — сказал я и вытащил свой основной телефон, после чего включил запись, которую сделал вчера в кабинете Лысоткина.
Михайленко слушал и все больше и больше багровел, а затем не выдержал и жахнул рукой по столу так, что тяжеленные пивные бокалы аж подпрыгнули, зазвенев и расплескав мутные лужицы пива по деревянной столешнице.
— Слушай, скинь мне эту запись! — рявкнул он, изо всех сил сдерживая себя.
— Пока не могу, — сказал я.
— Почему это?
— Сами посудите: с этой записью вы прямо сейчас побежите к Лысоткину разбираться.
— Ну да, — признал он.
— А мне это невыгодно, потому что нужно сперва дожить до ученого совета, чтобы меня утвердили, как аспиранта Лысоткина. А потом уже, когда приказ будет, я спокойно вам отдам все эти записи. Не вопрос.
— Так мне сейчас надо! — прорычал Михайленко, но, видя, что я не ведусь, презрительно сказал: — Ты что, думаешь, что на ученом совете тебя действительно перекинут к Лысоткину? Да дважды тогда дурак, ведь ты ему уже все данные отдал.
— Не все, — сказал я. — Я еще архив обещал отдать, остатки.
— Ну вот отдашь эти остатки архива, и на этом все, пипец котенку будет.
— Почему это? — спросил я.
— Да потому что Лысоткин тебя и не собирался к себе забирать. Вместо этого на место Ротоноса пойдет Кабанович. Вот он Лысоткину какой-то там родич, и поэтому именно он будет пожинать все плоды, которые ты, дурачок, принес ему в желторотом клювике.
Михайленко настолько расстроился, что схватил бокал, который принес официант, и присосался к нему. Допив, он сыто рыгнул и покосился на нетронутый бокал, который принесли мне. Свое пиво я выпил только на четверть, поэтому Михайленко показал пальцем на новый и спросил:
— Будешь?
— Чуть позже, — сказал я.
— А чего ты так медленно пьешь?
— Да горло болит, пиво же холодное. Я всегда поначалу пью медленно, а потом догоняю и даже перегоняю.
— А, ну это правильно, — кивнул Михайленко, в задумчивости взял второй бокал и опять начал дуть пиво.
Я сидел и ждал, пока он окончательно опьянеет, но Михайленко был здоровый бугай, и, чтобы довести его до кондиции, требовалось, наверное, поить его не бокалами, а целыми бочками. Вспомнив, как раскручивал нотариуса Лещенко, я начал прикидывать, как бы попросить чего покрепче, чтобы напоить и расспросить Михайленко.
Но не понадобилось. Прикончив еще один бокал, Михайленко наконец осоловел достаточно.
Я уже вознамерился задать ему вопрос про операцию с аневризмой у академика Епиходова, то бишь у меня, как вдруг прямо надо мной раздался знакомый голос:
— А! Вот вы где!
Я поднял голову и обнаружил лучезарно улыбающуюся… Лизу Перепечкину.
  
Глава 20
 
Выглядела Лиза Перепечкина, мягко говоря, слегка странновато, и это я еще слишком снисходительно и толерантно выразился.
Сейчас она напоминала Жанну Агузарову в ее самые крышесносные молодые годы: легкомысленная ярко-оранжевая футболка с криво пришитым красным бантом по вороту, темно-лиловые вельветовые штаны, щедро усыпанные стразами, и изумрудно-зеленый жилет. От такого пестро-лубочного великолепия аж зарябило в глазах. Но, очевидно, Лиза чувствовала себя в этом наряде вполне нормально. Прическа у нее была, как обычно, в стиле «я упала с самосвала, тормозила головой».
— А что вы здесь делаете? — радостно улыбаясь от уха до уха, спросила она.
— Ну, как видишь, отдыхаем, — не дав упасть от удивления челюсти, ответил я и кивнул на пивные бокалы. — Культурно проводим время с коллегами. А вот ты что здесь делаешь?
— Так ты же тогда сказал: пошли выпьем пива. Вот я и решила пойти, — как между прочим сообщила Лиза и, нимало не церемонясь, тотчас же уселась за стол рядом со мной и цепко схватила мой бокал с пивом.
Я аж глазами захлопал от такой непосредственности:
— А как ты узнала, в каком я баре и когда пойду?
— Да все просто. Шла за тобой и увидела, — пожала плечами Лиза и сделала здоровенный глоток.
— Офонареть! — ошеломленно пробормотал Михайленко, во все глаза рассматривая это чудо в перьях.
Я впервые за все время, что знал его в новой жизни, был с ним абсолютно солидарен. А Лиза, не обращая никакого внимания на повисшее за столом недоуменное молчание, продолжала оживленно болтать о всякой ерунде, не забывая время от времени прикладываться к моему пиву.
— А я такая зашла сюда сначала, походила, посмотрела. Цены тут, конечно, кусаются. Я не знаю, зачем вы сюда пошли. Там у нас возле общаги рядом тоже есть бар пивной, кстати, и там все дешево. Правда, конечно, нет таких суперских гренок, как вот эти… — Она схватила гренку, щедро зачерпнув чесночного соуса, и сунула ее себе практически полностью в рот. Затем, пытаясь пережевывать, продолжала болтать: — Фо фо фо фо…
— Что? — не понял я.
Могучим усилием Лиза проглотила остатки гренки, запила щедрым глотком пива и продолжила:
— Там только чипсы и кальмарные кольца. И сушеная рыба еще. Они не очень вкусные, но зато пиво дешевое. Зря вы сюда пошли.
Я не стал комментировать ее слова, а Михайленко фыркнул и тоже присосался к пиву — ну хоть что-то хорошее. Зато теперь я внимательно следил за ним, беспокоясь только о том, чтобы он не перебрал. А еще судорожно размышлял, как бы услать Лизу подальше, чтобы все-таки переговорить с Михайленко.
Как же не вовремя эта дурочка появилась! Прямо досада, досада.
А «дурочка» Лиза тем временем продолжала уминать гренки, да еще с таким аппетитом, что мне невольно и самому захотелось пожевать эту пакость. Но я отбросил недостойное желание, потому что считаю, что все эти жареные, истекающие десятки раз пережаренным жиром острые гренки для организма совершенно не полезны. А пить я больше не собирался.
И уже раздумывал, как бы правильнее поступить в этой ситуации, как вдруг Лиза, отхлебнув еще пива, выдала томным голосом (еще и мизинчик той руки, в которой держала бокал, отставила):
  
— И вот что я тебе скажу, Сережа. Я понимаю, что ты на меня после этого обижаешься…
Тут заинтересовался Михайленко, он тоже полез гренкой в чесночный соус и вдруг громко икнул:
— Чего это он на тебя обижается?