Основатель (СИ)

Эвенк злобно фыркнул, но ничего не сказал в ответ.
Пелагея шла за мной, осторожно переступая с кочки на кочку. Я слышал её сбивчивое дыхание и видел, как она напряжена. Но она не жаловалась и не просила остановиться.
— Сюда, — вдруг сказала Пистимея, сворачивая в сторону, где болото казалось особенно тёмным и глубоким.
Я на секунду заколебался.
— Матушка, это точно безопасно?
  
— Не доверяешь мне? — она обернулась, в глазах её блеснула насмешка. — Я ведь первая иду, помни. Или боишься?
— Не боюсь, но…
— Скит специально в таком месте обустроили — чтобы такие, как вы туда не ходили, — буркнула старуха.
Она шагнула вперёд, наступая на зелёный мох, который выглядел твёрдым. Я сделал шаг следом — и в тот же миг понял, что нога проваливается.
Еще шаг — больше по инерции, чтобы не упасть, — и нога еще больше утонула в зеленой мякоти.
— Твою мать! — не сдержался я. — Всем стоять!
Вторая попытка — я с трудом вырвал ногу из жижи. И вновь наступил, чтобы сдержать равновесие.
Трясина быстро засосала меня по колено, потом по бедро. Я попытался оттолкнуться руками, но под ними не было ничего, кроме мокрой, скользкой жижи.
Старуха вдруг схватила меня за рукав и со злобным хохотом потянула глубже в болото.не ожидая такого поворота.
Старуха заверещала, вцепилась меня в мертвой хваткой.
— Антихрист! — завыла она и потянула сильнее в болото.
— Пистемея! — выдохнул я, теряя равновесие и падая.
— Я сзади! — крикнул Базиль. — Александр Андреич, держитесь!
Я оттолкнул Пистемею, рванул, ухватился за корень, торчащий из воды, и начал вытягивать себя. Это было невероятно тяжело — жижа не отпускала, тянула вниз, будто якорь. Но я упёрся ногой во что-то твёрдое, подтянулся, и — вылез. Вовремя подал руку Базиль.
— Вот ведь ведьма! — рявкнул Иван. — Завела! Чуть не погубила'
Я стоял на коленях, грязный, мокрый по грудь, тяжело дыша.
А Пистимея тонула.
Она провалилась глубже меня — шла на дно, без крика, в жутком скорбном молчании. Только голова мелькнула над водой, и в глазах её было что-то странное — не ужас, не мольба, а торжество, будто она наконец достигла того, чего хотела.
— Она нас обманула! — закричал Иван, подскочив ко мне. — Завела в болото! Нарочно! Хотела потопить!
— Вытаскивайте её! — крикнул я, вскакивая.
— Не надо! — рявкнул Иван. — Пусть тонет! Она хотела нас убить! Предательница! Пусть уходит в болото, как и хотела! Ведьма! Ведьма!
Я рванул верёвку с плеча и шагнул вперёд, к месту, где только что мелькнула голова старухи.
— Стойте! — Базиль схватил меня за руку. — Александр Андреич, она почти ушла! Вы её не спасёте!
Я отдал один конец Базилю.
— Держи крепче!
Сам намотал второй конец на руку, подался вперед, в болото, пытаясь нащупать тело. Рука скользнула по чему-то мокрому, твёрдому — и я ухватил старицу за плечо. Она была почти под водой, и я вытянул её на поверхность, закашлявшуюся, грязную, безжизненную на вид.
— Тяните! — крикнул я.
Митька и Кондратий подскочили, ухватились за верёвку, и мы вытащили Пистимею на твёрдую кочку. Старуха лежала на мху, хрипела, отплёвываясь болотной жижей, и дрожала — то ли от холода, то ли от шока.
— Ну, что молчишь, ведьма? — не унимался эвенк. — Погубить нас хотела? Разве это по вашей вере? Правильно такое, людей честных в болоте топить?
Старуха молчала. По глазам было видно, что хотела ответить что-то колкое, да сдержалась.
Я присел к ней ближе.
— Зачем? Зачем вы это сделали?
Старуха нахмурилась, отвернулась.
— Я никакой не Антихрист, как вы меня пытаетесь выставить. То, что произошло с вашим скитом — это, прежде всего, ваша собственная вина. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Я не мщу и не хочу кого-то убить. Я просто хочу справедливости. И если вы утонули бы — я бы всё равно не получил правды.
Она молчала. Её лицо, грязное, мокрое, исказилось.
— Молчать будете? Ладно, — я отмахнулся, понимая, что каких-то слов от нее сейчас вряд ли дождёшься. Повернулся к остальным: — Пошли дальше. Выберемся из болота, найдем хорошее место — сделаем привал, просушим одежду.
* * *
Только к вечеру мы выбрались из болотистой низины и вышли на сухую, поросшую сосняком возвышенность. Ноги гудели, одежда промокла насквозь, и даже у меня, привычного к таёжным походам, зубы выбивали дробь от холода. Пелагея дрожала, но молчала, только куталась в свой полушубок, и я видел, как она изо всех сил старается не показывать слабости.
— Там, за тем бугром, избушка есть, — вдруг сказала Пистимея, указывая рукой на северо-восток. — Охотничья. Раньше звероловы останавливались, а теперь пустует.
Иван подозрительно покосился на неё, но ничего не сказал. Я кивнул:
— Хорошо. Идём туда. Заночуем.
Старуха не соврала. Охотничья избушка оказалась небольшой, но крепкой — из толстых лиственничных брёвен, с печкой-буржуйкой и нарами вдоль стен. Внутри пахло сухим деревом, старой золой и пылью. Было видно, что сюда давно никто не заглядывал. Это немного успокаивало.
Митька быстро разжёг печь, и через полчаса в избушке стало тепло и уютно. Мы развесили мокрую одежду у огня, перекусили сухарями и солониной, и постепенно напряжение дня начало отпускать.
Пелагея устроилась в углу, прикрыв глаза, но я знал, что она не спит — просто отдыхает. Иван и Кондратий сидели у печи, тихо переговариваясь о чём-то своём. Базиль вышел проверить посты — Еремей и братья-охотники дежурили снаружи, сменяя друг друга. Митька уже храпел на нарах, завернувшись в калачик.
А я сидел у стола, чистил револьвер и думал о завтрашнем дне.
Вдруг Пистимея, сидевшая в тени у дальней стены, подняла голову и заговорила.
— Почему ты не убил меня?
Я поднял взгляд. Её голос был тихим, без обычной злобы — скорее усталым и вопросительным.
— Сегодня. В болоте. Я хотела тебя утопить, Антихрист. Хотела, чтобы ты погиб. А ты меня вытащил. — она помолчала. — Мог же ведь и не спасать. Просто оставить. Почему спас?
Я отложил револьвер и повернулся к ней.
— Я же у же говорил вам. Потому что я не палач, матушка. Я не мщу, я не убиваю. Я хочу правды — а не мести.
— Правды? — она усмехнулась, но в усмешке не было прежней желчи. — Ты хочешь правды о чём? Обо мне? О скитах? О вере?
Я посмотрел ей прямо в глаза.
— Хочу понять как вы, проживая по старым канонам, веря в чистоту и праведность, вдруг готовы убивать людей. Взрывать пристани. Устраивать пожары. Как это сочетается с верой в Бога?
Пистимея опустила голову. Наступила долгая тишина — только дрова потрескивали в печи.
— Мы верим, что мир пал во грехе, — наконец сказала она. — Что власть Антихриста распространяется повсюду — в городах, в пароходах, в фотографиях, в книгах… Мы верим, что надо очистить землю от скверны. Что Господь дал нам силу — и право на эту борьбу.
— Ну да, — кивнул я раздраженно. — И Огнев, он был для вас тем, кто дал эту силу?
— Он обещал, — голос её дрогнул. — Он приходил в скиты, привозил нам иконы, книги, свечи… а потом динамит. Он говорил, что мы — избранные, что Господь через него даёт нам оружие для борьбы. Мы верили ему. Мы так хотели верить…
— А теперь?
Она подняла голову, и в тусклом свете печи я увидел её глаза — усталые, влажные.
— Теперь я не знаю. Ты говоришь, что он предал нас. Может быть, ты прав. Но если это так… — она сглотнула, — значит, мы всё это время служили не Богу, а человеку. Значит, мы — не воины веры, а просто… инструмент.
— Вы тоже человек, матушка, — тихо сказал я. — Вы ошиблись. Вы поверили в ложь. Это бывает с каждым.
  
— С каждым? — она горько усмехнулась. — Ты не знаешь, что такое верить всю жизнь, а потом узнать, что твоя вера — ложь. Что все твои поступки, все молитвы, все жертвы — не ради Господа, а ради жадного купца, который использовал тебя как топливо для своей печи.
— Я знаю, что такое предательство, — сказал я. — Я тоже терял веру. Не в Бога — в людей. И я знаю, как тяжело это пережить.