На дальних берегах. Том второй (СИ)

— Ах вот оно что… Ты поэтому так внезапно мною заинтересовался?
— Не пойми меня неправильно: ты мне симпатичен, и я бы предпочел, чтобы это был Кулак…
— Это не он.
— Луис? Он козел, и мы не дружим, но он занимается в основном безопасностью босса и нужной информацией не владеет. Ею владеешь ты, потому что на тебе финансы, и Кулак, так как его люди отвечают за безопасность.
  
— Это не Кулак, не Луис и не я.
— Тогда остается только босс…
— Ты забыл людей с корабля.
— Серьезно⁈ — Девлин аж хохотнул. — Ты хочешь сказать, что те парни, бегая от нас по лесу, без связи, умудряются резать мне поставки?
— Не только тебе.
— В смысле?
— Мне тоже… — Захария жестом попросил налить ему еще. — Мои контрагенты тоже отваливаются один за другим.
— Но как?
— Они успели послать сообщение перед захватом корабля. И еще одно перед тем, как рвануть радиомачту. И их друзья его приняли.
— Ты хочешь сказать, что нас душат из-за них?
— Нас не душат, Девлин, нас ебут без поцелуя.
— Ты говорил об этом боссу?
— Я похож на идиота?
— А когда планируешь сказать?
— Никогда. Без своих контрагентов я — бесполезный балласт, который очень много знает. И ты тоже. Поэтому надо попытаться найти новые каналы и сделать это быстро и тихо, иначе нам обоим хана. Надеюсь, ты это понимаешь.
— О да… Я это понимаю…
— А до этого момента, не привлекай к себе лишнего внимания. Особенно — не лезь к Кулаку… Ему сейчас не до тебя и твоих поставок и пусть так будет подольше.
…
Собравшийся на площади народ внимал губернатору, который упитанным соловьем вещал о том, как расцвел Малатан под его чутким руководством. Развлечение это было на любителя, но, во-первых, здешние места на события не богаты, а, во-вторых, выхода не было. Казнь предполагалась после окончания торжественной части, так что собравшиеся лениво внимали льющемуся с трибуны красноречию, периодически поглядывая в сторону виселицы. Публичных казней на Малатане не было давно, и зрелище обещало быть любопытным.
Кабанов наблюдал за происходящим с чердака своего особняка, откуда было видно площадь. После замечания Захарии он взвесил все «за» и «против» и решил, что зрелище того не стоит. Тем более, что дочь при одном упоминании об этом устраивала тихую истерику. Рядом, как верная собачка, терся Луис, который докладывал боссу о ходе операции.
— Не объявились?
— Нет. Пока все спокойно.
— Хуево…
— Почему?
— Потому, Луиска, что мы эту всю шарманку затеяли, штоб их выманить! А если они не клюнули, стало быть продолжат нам нервы мотать.
— Ну тогда еще не все потеряно. Казнь пока не окончена.
— Я ставил на то, что они попытаются его при перевозке дернуть, потому, что как его с площади дернешь, я не представляю, в натуре… Вы, кстати, проверяли? Он там? А то мож дернули, а вы проебланили?
— Там.
— Точно?
— Насколько можно верить местной гвардии.
— Свяжись, пусть еще раз убедятся… Хотя стой… Вот, выводят… — взяв бинокль, Кабанов посмотрел, как из грузовика выводят и ставят на эшафот крупного, покрытого татуировками тангароа, — Че эти козлы сиськи мнут? Неужто кинуть решили своего кореша? Быть такого не может, в натуре…
Он снова прильнул к биноклю, но из-за отсутствия привычки в обращении с ним изображение плясало, не позволяя ничего толком разглядеть.
— Душа у меня болит, в натуре… Где-то мы чегой-то не догоняем. Знаешь чего, Луиска? Скачи-ка ты туда и проследи, чтобы все было красиво.
— Туда Кулак вернулся. Его люди оцепили площадь.
— Кулака два раза развели как фраера, в натуре. Не тянет он против них.
— Я боюсь, что его люди мне не будут подчиняться.
— А ты ими и не командуй. Твое дело — вовремя подляну распознать. Давай, чеши…
Луис коротко поклонился и вышел. Кабанов проследил, как его машина направляется в сторону площади и продолжил наблюдать за происходящим.
С не меньшим интересом за этим всем наблюдал и Ур. Дорогу до эшафота, как он и предполагал, обложили плотно. И если ему через кордоны пробраться было относительно просто, то вот уйти к месту эвакуации таща с собой Бардью, при имеющейся в их распоряжении весьма скромной огневой мощи, было нереально. Идею прорываться на небронированной машине он тоже отбросил. Поэтому, пришлось положиться на Михая, в запасе оставив план вида «Отстрелить веревку и всех, кто будет мешать, и сбежать», сдобренный дымами и газом.
Радовало одно: новые модные трофеи на парнях Кулака люди Чойса оценили. Реакция была, правда, не столь эмоциональная, как он надеялся. С другой стороны, почти все подчиненные Чойса были бывшими военными и прекрасно понимали, что бросаться прямо сейчас на хоть и хуже подготовленных, но стократно превосходящих числом местных — самоубийство. Так что этот фитиль пока тлел.
Загрохотал открываемый борт грузовика, толпа оживилась и, понимая, что заключенного выводят, Ур сместился с наблюдательной позиции на стрелковую. Обзор оттуда был похуже, зато отлично простреливалась виселица и ближайшая к ней улица. Прильнув к прицелу, чтобы еще раз в этом убедиться, он осмотрел через оптику эшафот, палача, гвардейцев, и, наконец, заключенного с мешком на голове. Это проблема… Петлю-то он отстрелит, но вот на то, чтобы снять мешок уйдет время. Только бы у Михая все сработало.
К всеобщему разочарованию, приговоренный держался спокойно, даже когда палач затянул петлю на его шее. По толпе покатился разочарованный ропот, так как всем хотелось увидеть эмоции, панику, мольбы. Судья быстро пробубнил приговор, который так же не вызвал никакой реакции.
Видя, что приговоренный не собирается помогать ему делать шоу, губернатор взмахом руки приказал всем обратить внимание на статую, после чего взялся за веревку и дернул. Ничего не случилось. Бормоча под нос ругательства, он дернул еще раз. С тем же результатом. Толпившиеся на трибуне приближенные кинулись помогать и общими усилиями, закрывавший статую брезент, наконец, пришел в движение. А вместе с ним, сперва медленно, потом все быстрее, начала крениться и сама статуя.
Зрители заметили это и испуганно замолкли. Губернатор истолковал молчание как шок от созерцания шедевра, потом услышал хруст и, повернувшись, успел увидеть быстро приближающееся громадное лицо, отдаленно похожее на его. А потом трибуну и всех собравшихся на ней накрыло многотонной каменной глыбой. В воздух взметнулась туча пыли. Толпа продолжала безмолвствовать, затем до кого-то впечатлительного дошло, что случилось, и он заорал. Крик подхватили, началась паника. Гвардейцы, не зная, что делать, принялись разгонять толпу. По эшафоту в растерянности метался палач.
— Вешай его!!! — Луис, который только что подъехал, высунулся из машины, которая раскачивалась под напором бегущего людского стада словно лодка в шторм. — ВЕШАЙ!!!.
Поняв, что его не слышно, Луис нажал на газ, и автомобиль, с ревом раскидав толпу, пробился к эшафоту. Выскочив, он взбежал на него и, схватившись за рычаг, дернул. Тот не поддавался. Палач и стража, сперва опешив, кинулись помогать, совместными усилиями таки преодолев неизвестно откуда возникшее сопротивление.
Створки распахнулись с оглушительным хлопком. Веревка, вместо того чтобы натянуться, заскользила по балке, тяжелый крюк звезданул Луиса по затылку и тот, потеряв равновесие, рухнул в открытый люк, попав в какое-то корыто. Сидевший там приполец, с висячими усами и печальными глазами, сунул ему в руки срезанную с заключенного петлю и со словами: «Держи — то ваше, а теперь пишов вон, собака!», пинком выкинул за борт. Луис плюхнулся в вонючую жижу и заскользил по ней вниз, вопя: «Они здесь! Охрана! Они внизу!!!» Метров через десять скольжение весьма жестко остановила связка металлических бочек. Приполец, услышав сочный удар, довольно оскалился, показал неприличный жест, потом дернул какой-то штырь и корыто с ним и заключенным заскользило вверх, а Луис, вцепившись в бочки и громко вопя — вниз. Ур дождался, когда вопль растворится вдали, расплылся в хищном оскале и поскакал к точке эвакуации.