На дальних берегах. Том второй (СИ)

Сверху донесся оглушительный свист. Пин, флегматично наблюдавший за происходящим, задрал голову и увидел Федора, показывающего кулак. Поняв намек, они с Ержаном растащили приятелей надавав тем подзатыльников, чтобы они успокоились и помахали наверх давая понять, что конфликт урегулирован.
— Вы дураки двое… Это хорошо, что дядя Нариман не увидел. Сейчас бы влетело…
  
— Да ладно… — Точилка все еще похрюкивал от смеха, — Оно того стоило…
…
«Чиво там?» — поинтересовалась Чума. Федор небрежно отмахнулся, давая понять, что это не стоит внимания и сел рядом, внимательно прислушиваясь к хрипам, доносящимся из радиорубки. Чума тоже склонила голову вслушиваясь. Это она вчера услышала странную повторяющуюся передачу на частотах «Интернационала», но разобрать её не вышло. Нариман объяснил, что, поскольку бухта укромная и прикрытая со всех сторон, тут очень плохой прием и он мотается каждые три дня наверх, в штормовое укрытие, чтобы провести сеанс связи, вместо того, чтобы один раз принести радиостанцию вниз и держать связь со своей лежанки.
Правда у «Марибэль» антенна, благодаря высоченным мачтам, находилась в лучшем положении, чем у более мелких судов и Амяз, покопавшись в ней, что-то там подкрутил, почистил, затянул и пообещал, что теперь прием станет лучше. Поэтому оба вахтенных теперь дежурили возле радиорубки, чтобы не пропустить вызов. Но, пока, в динамике были только помехи.
— А ты чиво сигодня делал? — Чума по кошачьи потерлась об Федора головой, — А то мну Нариман папрасил пакараулить и йа тибя весь день ни видила.
— Да спал… Потом обед готовил… Как обычно. Ну подмел еще.
— Тут скучна…
— Это хорошо.
— Пачиму?
— Скучные времена потом, обычно, вспоминаешь как самые лучшие.
— Сирьозна? Эх… У мну, навернае, проста не была хароших вримен, патамушта я как лучшые вспаминаю кагда я на «Ынтырнацианале» аказалась. А мну там скучна ни была. Ну толька кагда ф укрытии… — Чума задумалась, — Наверане ты праф. Сийчас скучна, но ф укрытии была лутше скучать. Там фсе сваи.
— К этим еще не привыкла?
— Ни. Мну толка Нариман нравитца. Он вежлива са мной разговариваит. Са мной никагда взрослыи люди вежлива ни разгаваривали. А миханики ани… — Чума помахала руками в раздражении от того что не может подобрать слова, чтобы выразить мысль, — Ну такии… Багир с Михаим висилее. Пастаянна какиита штуки мастирили, угащали фсяким. А каторыыи другии — ани тупыи! И трусливыи!
— Почему?
— Скажы — йа красивая?
— Да. Очень. Особенно когда наряжаешься по вашему. Цепочки всякие, ткань прозрачная.
— Вот! А ани смотрят, ходят, а сказать баятца! Толька мычат как бараны!
— Тебе не нравится, что они к тебе не подкатывают?
— Да! Йа ужы такии красивыи слава придумала, штобы их паслать, а ани фсе никак ни ришацца!
— Понял…
На самом деле Федор нихрена не понял, но отец и старшие братья неоднократно говорили, что у женщин на этот счет какая-то своя логика, которую очень сложно понять и лучше просто кивать и не забивать себе голову. Наступила тишина нарушаемая шуршанием радиостанции. Несколько раз им показалось, будто через белый шум пробиваются какие-то голоса, но они снова растворялись в помехах.
— Померещилось… — отрицательно помотав головой, Федор махнул рукой, — Такое бывает.
— Эта призраки! — Чума сжалась, испуганно озираясь, — Ведьма гаварила, што радиа можыт лавить их галаса. И эта значит што ани где-та рядам!
— Да и пусть…
— Ты што⁉ Ни баишся призракаф⁉
— А чего их боятся? Чего они тебе сделают?
— Напугайут! Помнишь жутикаф, карых Доктар лопал⁉ Ани страшныи!
— Они не страшные. Они просто заставляют бояться.
— Эта адно и тожы!
— Нет. «Страшное» — это то, что ты знаешь, что он опасно. А жутики просто делают вид, что они опасные. А на самом деле «чпок!» — и только грязь по стенке.
— А эсли эта другии призраки⁉ Каторыи могут тибя схватить?
— Если они могут меня схватить, значит и я их тоже.
— Зачим тибе хватать призракаф?
— А чего нет? — Федор сам толком не знал «зачем», но опыт и логика сельской жизни подсказывали, что главное — изловить, а там уже видно будет, на шерсть пустить или на мясо, — Вдруг они того… Вкусные, например?
— А вдруг ани хватайут патаму, што эта ты для них вкусный⁉
— Может да, может нет? Придет — выясним. У меня дядя… Не тот, что с крыши свалился и не который шкуры дубит, другой. Так вот он рассказывал, что призраки про клады много знают. Даже следить за одним пытался. Но не уследил.
— Пачиму? Иго съели?
— Не. Напился и уснул. Он того — слаб на это дело.
— У! Бываит…
Чума снова огляделась, теперь уже не испуганно, так как сложно боятся призраков, когда они могут быть вкусными. Или знать про клады. Или их может лопнуть Доктор. Призраки должны быть загадочными. А ей, теперь, уже не хотелось их боятся. Хотелось поймать и посмотреть поближе. И призраки, видимо, это почувствовали, так как все загадочные звуки, шорохи и даже скрипы, на которое богато старое судно, немедленно прекратились. Вздохнув, Чума встала и сочно потянулась, держа винтовку на вытянутых руках. Её вес окончательно разогнал все страхи.
Одно дело, когда она вглядывалась в тьму старых ходов в башне имея под рукой только плохонький нож из кости. Там любое движение или шорох разом бросает в холодный пот. И совсем другое дело — смотреть в ночь чувствуя в руках пробивающее железо, дерево и плоть оружие. Кто видел призрака с винтовкой? Вот то-то и оно! Винтовка многое меняет. Наверное поэтому раньше всяких призраков, духов и умертвий, если верить рассказам стариков, встречали на каждом шагу, а теперь поискать — не найдешь. Боятся!
Окончательно успокоенная этими рассуждениями, Чума прогулялась вокруг, тыкая стволом в подозрительные углы и вернулась к Федору который, положив автомат на колени, смотрел на темные силуэты островов на фоне ночного неба и привалилась к нему. Вдвоем вообще ничего не страшно. И стволов, если что, в два раза больше.
…
«Еж» тихо тарахтел мотором рассекая изумительно прозрачную воду, через которую было видно дно до последнего камушка. Сразу после штормов, море было похоже на густой суп. Но потом поднятая муть осела и теперь за бортом колыхались те самые лазурные волны которые так любили изображать рисующие эти места художники. В кильватере за «Ежом» пристроился «Икан», изо всех сил стараясь не отставать. Бьернсона это радовало. Постояв за штурвалом «Интернационала» и почувствовав каково это, когда корабль прет на тридцати узлах, дрожа от текущей по валам винтов мощи, он, теперь, тяготился неторопливостью своего катера. И то, что рядом есть кто-то, кто хоть немного, но уступает ему в скорости, грело душу. Слободан, сосредоточенно колдовавший над картой, постучал Бьернсона по плечу и жестом показал, что надо обходить остров прямо по курсу справа. Небольшой городок показался сразу, как только они прошли мыс.
Куча хижин стояла под прикрытием большой скалы, в которой тоже не поленились надолбить пещер и коридоров. Более-менее капитальными зданиями была застроена одна короткая улица, в конце которой находился единственный причал с пустующей хижиной смотрителя. Сам причал тоже пустовал, так как суда заходили нечасто, а местные предпочитали хранить свои похожие на цветастых крокодилов рыбацкие лодки прямо на пляже.
  
Бьернсон обернулся на Слободана, который подтвердил, что это как раз то место, которое им надо и направил «Ежа» в бухту. Подойти к причалу как надо с первого раза не вышло — не рассчитав инерцию катера, двигатель заглушили слишком рано, в результате встав метров за десять. Ситуацию спас Тролль, лихо накинувший швартов на оголовок сваи и подтянувший катер на место с таким видом, будто все так и было задумано. Потом тем же образом пришлось выручать и «Икан», чей, менее опытный экипаж, застрял еще дальше.