На дальних берегах. Том второй (СИ)

— Барон не хотел попасть в кадр?
— Все верно. Пресса, по понятным причинам, его раздражала.
— То есть вы не видели момент… Когда его убили?
— Нет… Просто внезапно все перестали кричать… Я обернулась и увидела… увидела, что он падает…
— Вам тяжело это вспоминать?
— Неприятно…
— Всего лишь неприятно?
— Как я и сказала, Сезар не был ласков со мной. И свадьба… Это была его прихоть… Такая же, как и все остальное.
  
— Вы не испытывали к нему чувств?
— Испытывала. Но это были не те чувства, которые испытывают любящие люди.
— Какие, если не секрет?
— Страх… и беспомощность. Но я к ним привыкла.
— Вы же выросли в приюте, насколько я знаю? — Баронесса молча кивнула. — Ясно… понимаю.
Инспектор встал и, пройдя на кухню, застал там полицейских, увлеченно кромсающих на бутерброды дорогую ветчину. Увидев Инспектора, они застыли.
— Вы еще долго? Сколько можно делать кофе?
— Мы его уже сделали… Просто не решались вас прервать…
— Хорошо… — Вукович на некоторое время задумался, прислушиваясь к себе. — Прошу прощения. Это было верно с вашей стороны. Просто я… у меня неприятное ощущение от этого всего. Я не должен был срываться на вас.
— Вам не понравилась Баронесса? — полицейские удивленно переглянулись. — По моему она весьма мила, разве нет?
— В том и проблема. Я начинаю ей сочувствовать и сопереживать. Это неправильно.
— Вы её подозреваете?
— Убит богатейший человек Гюйона, а она получила его состояние. Я обязан её подозревать. Ладно… Сейчас самое время для кофе. Надо сделать перерыв и собраться с мыслями.
— Будете бутерброд, Инспектор?
— А откуда продукты?
— Если вы хотите отругать нас за то, что мы оставили пост, чтобы сбегать в лавку, то это не так, — сразу поспешил расставить все точки один из полицейских. — Баронесса все это заказала.
— Когда?
— Когда мы её привезли. Она узнала, что мы останемся, а тут шаром покати — ничего нет. И заказала нам еды.
— Вот почему вы считаете её милой?
— С нашей стороны было бы форменным свинством не считать милой даму, которая подумала о том, что мы тут будем есть.
— И не просто подумала, — кивнул его напарник. — Готов поспорить, что это весьма не дешевые продукты. Во всяком случае, это точно не то, что подают в той забегаловке возле комиссариата. Я даже не разу не сплюнул.
— Давайте чашку, — Инспектор окинул взглядом их довольные жующие лица. — Я сам её отнесу.
Баронесса кивком поблагодарила Вуковича за принесенный кофе, и некоторое время они сидели друг напротив друга, прихлебывая ароматный напиток мелкими глотками. Затем Инспектор неопределенно кивнул головой.
— У вас уютная квартира. Правда вы, как я понял, тут не живете?
— Верно. Уже года три, наверное.
— Но после всего произошедшего поехали именно сюда? Думаю, что это место для вас что-то значит?
— И вам любопытно знать, что именно?
— Профессиональная привычка. Можете не отвечать.
— Я всегда мечтала о доме. Не о месте, где я сплю, а о доме в смысле сакральном. Где ты чувствуешь себя в безопасности. Где есть те, кто тебя ждет. Место, которое хранит твою историю… У вас есть такое место, Инспектор?
— Не знаю… Возможно…
— Вы не уверены. Вопрос в месте или в людях?
— Скорее во мне, — Вукович пожал плечами, — но я вас понял. Эта квартира не куплена на деньги Барона. Это лично ваше место. Поэтому, после всего случившегося, вы чувствуете себя лучше именно тут.
— Да… Первая моя большая покупка. Громадные деньги… Тут не самый престижный район, не самый новый дом, но тихие соседи, а наверху, где раньше был чердак, громадное круглое окно с витражом. Там я устроила зал для занятий… И спальню. Мне нравилось спать там в дождь, когда капли барабанят по крыше.
— Вы, наверное, долго на неё копили? Просто я рассматривал одно время возможность приобрести квартиру, однако жилье в столице — не по моим доходам, хотя у меня гражданский брак и военная пенсия.
— Гражданский брак? А разве в Гюйоне такое предусмотрено?
— Нет, но слово «сожительство» многими воспринимается отрицательно, так что я предпочитаю использовать этот термин. Но не будем об этом.
— Вы, как белгранец, не любите говорить о личных вещах с посторонними?
— У нас это не особо принято. Хотя приятно, что вы осведомлены о нашей культуре.
— Я одно время хотела быть белгранкой.
— Каим образом?
— Поскольку мои родители были неизвестны, я не знала, кто я по национальности. Меня долго мучил этот вопрос. А потом я решила, что это даже лучше. Я ведь могу быть кем захочу. Тем более, что это хорошо для сценического образа. Иностранки интригуют.
— Ну… В полиции все не так.
— Серьезно?
— Тут это, скорее, всех раздражает. Хотя, думаю, проблема не в разнице между полицией и сценой, а в кардинальном различии между лезущим в чужие дела детективом и воздушной балериной.
— В вашем тоне есть одновременно и недовольство, и толика гордости, — Баронесса заинтересованно склонила голову. — Вы словно получаете от этого определенное удовольствие.
— Просто привык и научился использовать.
— Так дело не в вашем происхождении, а в вас? Вы используете свою национальность как предлог избегать разговоров на личные темы?
— Да. Я считаю, что моя личная жизнь посторонних не касается. И использую удобный предлог, чтобы её не обсуждать.
— Но поскольку вы, по долгу службы, уже влезли в мою и собираетесь залезть еще дальше, то я считаю, что имею право поговорить с вами на эту тему, — допив кофе, Баронесса отставила чашку в сторону и, подавшись вперед, внимательно посмотрела Вуковичу в глаза. — У вас опасная работа, и вы живете в стране, где большинство воспринимает вас как раздражающего чужака… Если у вас есть место, где вас ждут, если у вас есть люди, которые вам нужны… то найдите в себе смелость признаться в этом. Для начала, хотя бы себе.
— С чего вы взяли, что я этого не сделал?
— Я — артистка. Я живу чувствами. И у меня есть чувство, что вы избегаете разговоров на личные темы не только с посторонними, но и с самим собой. Ладно… давайте вернемся к вашим вопросам. Чем я могу еще помочь вашему расследованию?
…
Котильон, закрывавший свой кабинет, с удивлением оглянулся на Инспектора, делавшего то же самое. Это было в высшей степени необычно, так как, занимаясь делом, тот мог в прямом смысле жить на работе.
— Серго? У вас все в порядке?
— Нет…
— Что случилось? Что-то дома?
— Это сложно объяснить… сегодня я допрашивал Татьяну Дэ Эгюр.
— Все прошло плохо?
— Нет. Она охотно сотрудничала.
— Тогда я не понимаю…
— Вы не против прогуляться? Мне было бы полезно с кем-то поговорить и привести мысли в порядок.
— Конечно… Я все равно собирался поужинать в ресторане. Нагуляю аппетит. Так что там случилось?
— Ничего такого. Мы поговорили. Она была весьма откровенна в определенных темах. Довольно подробно вспоминала события дня убийства.
— Это хорошо. Когда её увозили, она была в шоке.
— Не каждый день на твоих глазах человеку сносят лицо.
— Так что вас смущает?
— Она — одна из главных подозреваемых. Ей в руки попали громадные деньги… за которые её, скорее всего, убьют. И она это понимает.
— О, — Котильон грустно покачал головой, — Не могу с вами не согласиться. В её положении данное состояние не дар, а проклятие.
— И у нас есть два варианта. Возможно она действительно милый, добрый, несчастный человек, который скоро станет жертвой грызни за наследство своего нелюбимого мужа…
  
— Да… Как не печально это признавать. А какой второй вариант?
— Она притворяется. Притворяется слабой, притворяется беззащитной и притворяется невинной. Да, наследство Барона того стоит, однако он и правда над ней откровенно издевался и терпеть это, выжидая удобного случая, дабы нанести удар… в таком случае, мы имеем дело с очень хладнокровной, опасной и расчетливой хищницей. То есть, любой вариант одинаково плох.