Юрист с Рублёвки. Дилогия (СИ)

— Я понял, — хрипло перебил меня Сергей. — Я всё понял. — Он озлобился. — Вы специально пытаетесь запугать меня! Вы за Андрея!
— Вы ошибаетесь, Сергей Васильевич. Я на стороне закона и народа. И сейчас я рисую вам картину того, что может произойти, — отрезал я. — Закон защищает собственника, но закон не запрещает совладельцу жить в той же квартире. Вы два года судились с братом, но Андрей всё-таки ваш брат. Вы знаете его привычки. А чужого человека вы не знаете вообще! Понимаете? И этот чужак будет иметь полное право жить рядом с вами! По закону!
  
Сергей опустил голову. Я не собирался продолжать додавливать его правдой. Ему нужно было самому всё понять и обдумать за то короткое время, пока я находился рядом. И ведь я не желал ему зла. Мне хотелось, чтобы они с братом разошлись миром. Чтобы каждый остался при своём и жил счастливо, без обиды друг на друга.
— Что вы хотите от меня? — спросил он устало. — У меня нет трёх миллионов. Я инженер, а не банкир.
— Сколько у вас есть? — Я положил закрытую папку поперёк коленей и накрыл её ладонями.
Воцарилась новая тишина. Я подождал ровно десять секунд, глядя на него. И увидел то, что и ожидал: он думал, пытался найти отговорку.
— Я не прошу вас назвать цифру, чтобы потом бежать к Андрею с торгами. — Я не убирал ладоней с папки. — Мне нужен ваш реальный ресурс. Тогда я предложу Андрею договор с рассрочкой.
— Рассрочку? — Сергей разжал пальцы и растёр побелевшие костяшки.
— Да. Если Андрей примет график и откажется от сделки с посторонним, вы будете платить ему частями. Условия закрепим в договоре и обеспечим залогом.
— У меня около трёхсот тысяч накоплений, — наконец выдавил Сергей. — Это всё, что у меня есть.
— Триста тысяч — первоначальный взнос, — кивнул я. — Какой платёж вы потянете ежемесячно?
— Моя зарплата — шестьдесят тысяч. Я могу отдавать двадцать. Ну, двадцать пять максимум. Больше не выйдет, мне на еду тоже надо!
Двадцать пять тысяч в месяц… мало. Это означало, что даже миллион семьсот он выплачивал бы почти шесть лет. Слишком долгий срок, на который Андрей ни за что бы не согласился. Но в деле упоминалась однокомнатная квартира, записанная на Сергея.
— У вас есть «однушка» в Южном Бутово, — напомнил я, раскрыв папку на копии договора найма. — Арендатор по-прежнему переводит двадцать одну тысячу каждый месяц?
Сергей вскинулся и прижал ладонь к папке, словно я уже потянулся за ключами:
— Платит. Только это моё! Я её купил на свои деньги, когда завод давал ипотеку по льготе!
— И она останется вашей, пока вы соблюдаете договор, — я развернул к нему выписку с шестью одинаковыми переводами. — Двадцать пять тысяч из зарплаты и двадцать одна тысяча аренды дают сорок шесть тысяч в месяц. Этого хватит на трёхлетний график. Сама квартира станет обеспечением: Андрей увидит перед собой зарегистрированный залог, а не очередное братское обещание.
Сергей отвернулся, сплюнул себе под ноги и уставился на проходящие мимо автобусы. Пауза, которую он выдержал, длилась около трёх минут. Я же терпеливо ждал, понимая, что прямо сейчас на него нельзя давить. Он понимал все риски, он понимал, что я не желаю ему зла.
— Я готов платить, — сказал он наконец. — Я готов за долю заплатить, лишь бы он ушёл. Но я не сделаю первый шаг.
— Почему?
— Потому что Андрей воспримет это как капитуляцию! Он скажет: «Ага, братец заплакал, братец испугался». Он всю жизнь меня унижал! Понимаете⁈ Я не приду к нему с протянутой рукой! Пошёл он…
Дальше были весьма некрасивые ругательства. Я сжал губы и терпеливо их дослушал… Не любил я, когда люди ругались. Да, несомненно, бывает, что душа прямо требует отборного мата, но не при посторонних.
— Вам не нужно делать первый шаг, — ответил я, вставая со скамейки. — Вы не пойдёте к нему.
— А что тогда⁈
— Я пойду. От вашего имени, с вашим предложением.
Он разозлился не на шутку. Вскочил, сжал кулаки и чуть ли не плюнул мне в лицо:
— Это то же самое!
— Нет, не то же самое. Вы не просите прощения, вы покупаете у него его долю. Это коммерческая сделка, а не семейное примирение. Так понятнее?
Сергей посмотрел на меня с недоверием, но затем его лицо разгладилось, злоба ушла.
— Вы правда сможете его уговорить?
— Я передам ему предложение, в котором деньги подкреплены залогом и понятным графиком, — я поднялся со скамейки и убрал папку под мышку. — Вы поручили мне защищать ваши интересы. Для этого Андрею придётся предложить условия, которые он сочтёт выгоднее сделки с чужаком.
Я оставил Сергея у проходной и направился к автобусной остановке. На ходу цифры складывались одна к другой: триста тысяч первым взносом, затем тридцать пять платежей по сорок пять тысяч восемьсот рублей и последний — сорок семь тысяч. Двадцать пять тысяч Сергей отдаст из зарплаты, ещё двадцать одну принесёт аренда. Общая цена выйдет ровно в миллион девятьсот пятьдесят тысяч — выше предложения постороннего покупателя.
Андрей получит больше денег и зарегистрированный залог. Сергей сохранит материнскую квартиру и продолжит владеть однушкой, пока соблюдает график. Оставалось провести братьев через нотариуса, регистрацию перехода доли и оформление обеспечения так, чтобы старая вражда не разнесла сделку раньше первой подписи.
Правда, оставалось самое сложное: доказать это Андрею.
На обратном пути я зашёл в супермаркет «Пятёрочка». В моём кошельке оставалась ровно тысяча рублей от прошлой жизни Лёши Смирнова за вычетом того, что я потратил на проезд.
Я подошёл к стеллажам с крупами. Привычки Артура Альбертовича никуда не делись. Я сканировал упаковки, оценивал качество зерна, читал состав на обратной стороне пачек. Рука сама потянулась к итальянской пасте из твёрдых сортов пшеницы за триста рублей, но мозг быстро произвёл перерасчёт. Триста рублей — это почти половина моего дневного заработка. Я положил пасту обратно и взял отечественные макароны за сорок восемь рублей.
Корзина наполнялась медленно…
Пачка овсянки, десяток яиц, куриный окорочок, морковь, лук, картофель и пакет самого дешёвого чёрного чая. На кассе электронные весы выдали итог: семьсот четырнадцать рублей. Я расплатился, сложил продукты в пакет и вышел на улицу.
Дома, на чистой кухне, где ещё вчера воняло застарелым перегаром, я принялся готовить ужин. Причём такой, какой готовил в юношестве, когда только-только познал самостоятельную жизнь в общежитии при университете.
Курица шкворчала на сковородке, картофель варился в кастрюльке. Всё было просто, как говорится. Запах еды наполнил квартиру, вытесняя запахи бытовой химии, которыми я терзал поверхности ночью. Нарезая лук и добавляя его к курице, я думал о проблемах с делом Селезнёвых.
Казалось бы, моё предложение обоим братьям — выгодно и одному, и второму. Но!
Получить миллион девятьсот тысяч разом — это одно. Получить миллион девятьсот пятьдесят тысяч за три года, с первым взносом и залогом, — другое. Моё предложение уступало в скорости, зато давало Андрею цену выше и обеспечение на случай срыва платежей.
Однако хоть я и помнил все статьи Гражданского кодекса, люди — это не законы. Их нельзя отредактировать, пересмотреть…
Я понимал, что моего профессионализма в этом деле недостаточно. Здесь, в Бутове, в мире малых сумм и больших обид нужно было говорить на языке, понятном Сергею и Андрею. Языке денег, гарантий и страха потерять свой дом.
Я разложил курицу с картошкой на тарелку и заварил чай. К слову, это был мой первый нормальный ужин в новом теле. Но были и минусы. Ностальгии я не испытал, ибо еда казалась безвкусной.
  
Когда я доедал картофель, в дверь постучали. Отложив ужин, я вышел в коридор и открыл дверь. На пороге стояла какая-то бабушка в домашнем платье в горошек. Кто она, я не знал, но память услужливо дала образ…
Я, точнее Лёша, каждый месяц встречал её на пороге своей квартиры. Иногда даже возле подъезда. Эту бабушку звали Зинаида Павловна Терентьева. Она была моей соседкой с первого этажа.