Яйца всмятку (СИ)
Мы увлечённо пьём чай, Генка меня развлекает. Транслирует новости. Кто с кем поссорился, кто помирился.
— А у нас на складе в муке завелась мукожёрка.
— Кто?! — я смеюсь.
Но Генке мой смех непонятен.
— Ты что? Это такой паразит. Мелкий, чёрненький, жрёт и фекалии распространяет.
Мне снова мерещатся вши. И лобок начинает чесаться. Я осторожно чешу его сквозь халат.
— Ой, прости. Аппетит испортил? — сетует Генка.
— Ну, есть немного, — киваю.
— Теперь рецептуру придётся менять, пока новую партию не закупят. Вместо первого сорта второй.
— А цены опустят? — размышляю я вслух, — Это ж на качестве скажется.
— Скажется, — Генка вздыхает, — Убытки опять же.
— С нас вычтут, — я хмыкаю.
— А мы тут причём? — Генка хмурит кустистые брови.
Я смотрю на него:
— Святая наивность.
От чая вспотела, приходится сбросить и кофту, и шарф.
— Что? Жар? Может, приляжешь? А я посижу, — мельтешит.
— Да нормально, — машу на него.
— А вкусы и запахи чувствуешь? — Генка призывно ведёт носом по ветру.
— А то, как же? — смеюсь, — Язычок вот, к примеру, отменный. Наверно, из старой муки.
Мы усмехаемся. В этот момент открывается дверь и в квартиру заходит Катюха. На Генку в эту секунду страшно смотреть! Он бледнеет, слабеет. Наверное, хочет забраться под стол, или прыгнуть с балкона? Как будто мы тут занимались такими вещами, о которых Катюхе не следует знать.
— Ой, здрасте! — говорит Катька, увидев незваного гостя, — А чё это вы тут делаете?
— Да вот, — беру на себя объяснения, — Дядя Гена пришёл навестить. И лекарства принёс.
— Для папы что ли? — поднимает брови Катюша.
— Для папы лекарства, для нас язычки, — я киваю на выпечку.
Катька про всё забывает. Хватает оставшийся кусь:
— Вот спасибо!
Генка, которому я наступила на ногу, чтобы он не удумал меня перебить, принуждённо кивает:
— На здоровье, Катюшечка! Здравствуй!
Его тон вызывает улыбку. Катька хихикает:
— Ладно, пойду.
— Ты чего так рано? — кричу я ей в спину.
— Да, урок отменили последний, — бросает она.
Когда остаёмся вдвоём, сквозь молчание слышится явный вопрос: «А что с папой?». Но я не спешу отвечать на него. Обойдётся! Благодарю, давая понять, что пора уходить. Генку долго просить не приходится. Он понятливый.
В дверях произносит:
— Звони, если что, я на связи. Ты знаешь, где меня найти! — напоминает о лекарствах и необходимости принимать их по инструкции.
Катька в наушниках смотрит какой-то девчачий подкаст.
— Катюш, — вынимаю наушник, — Я можно твой лак для ногтей возьму?
— Да, конечно! — бросает она, — А какой?
— Ну, розовый, светлый, — припоминаю.
— Да, бери! Он всё равно мне не нравится, — хмыкает Катька.
— Уроки когда будешь делать? — интересуюсь.
— Ма, имей совесть! — произносит она, — Я только из школы пришла. Дай мне хоть немножечко передохнуть.
— Ой, устала она! Вы на неё поглядите, — журю я дочурку. Ласково глажу ей волосы.
— Не прилизывай, ма, — отстраняется Катька.
— Да пожалуйста, — я поднимаюсь, — Если хочешь растрёпанной быть!
Уже в дверях она окликает меня:
— А чего это дядь Гена для папы лекарства принёс?
Я застываю в проёме:
— Да так. А чего бы и нет?
— Ну, — Катька пожимает плечами, — Они же вроде эти… Ну, как их? Соперники.
— Чего?! — усмехаюсь.
— Только не говори, что ты не заметила, — совсем уж по-женски бросает Катюха.
— Чего не заметила? — щурюсь в ответ.
— Того, что дядь Гена залип!
— Это как? — поднимаю я брови.
Катька закатывает глаза, тем самым давая понять, насколько её мать отстала от жизни.
— Ну, влюбился, втрескался. Как там у вас говорят?
— У кого это, у нас? — я складываю на груди руки.
— У старпёров, — бурчит.
Цокаю языком, не найдя, что ответить.
— Умница-разумница моя! Давай полчаса, и садись за уроки.
А сама, уходя, размышляю. «Старпёры!». Да. Я в её возрасте думала также. Для меня все, кто старше тридцати были уже старики. А сейчас?
Лак находится там же, где все остальные. Кроме розового, в Катюхиной копилке есть куда более яркие. Вот как возьму, как накрашу лиловым! Тоже мне, бабку нашла…
Глава 6
Ещё через день у дверей возникает Сорокин. И на мой вопросительный взгляд говорит:
— Я кое-какие вещи возьму. Можно?
Пожимаю плечами:
— Пожалуйста.
Он после ночной. Обычно в таких случаях он потом целый день отсыпается. А тут вроде бодрый. Как будто и не работал! А, может и правда, отгулы взял? Тоже. Лечится.
Он исчезает в супружеской спальне. Теперь там, кроме мишки, которого он подарил мне однажды, никто не живёт. Я закрыла её. Словно вши могут выжить! Наверное, сдохли уже? Без носителя.
Эту квартира досталась мне по наследству, от бабушки. Сперва мы жили втроём. А затем вчетвером, когда появился Андрюшка. Он помнит бабулю! Её тёплые руки, и сказки, которые «баба» сама сочиняла ему.
Он просил меня потом:
— Расскажи.
Но у меня так красиво не получалось.
Когда бабуля умерла, мы взяли себе её спальню. Мне казалось, что дух моей бабушки нас охраняет. Всю предыдущую жизнь так казалось! А теперь, наверно, мой ангел-хранитель покинул меня? Может быть, я провинилась? Перестала молиться. Поститься. Да и в церкви давно не была. И вот, наказание не заставило себя долго ждать.
«Прости меня, ба», — говорю про себя. И надеюсь, она ещё слышит…
В спальне шорох. Сорокин копается. Ищет в шкафу что-то. Перерыл уже всё! А спросить не решается. Подойдя еле слышно к двери, я уже собираюсь окликнуть его. Сколько он будет здесь рыться? Как вдруг…
Он раздетый по пояс. На широкой спине лейкопластыри. Несколько. В разных местах. Один даже кровью пропитан! Я с трудом понимаю, что это — последствия. На спине ещё видно проплешины. Куда не достала рука. Представляю себе это зрелище! То, как он изощрялся, пытаясь побриться. И почему-то сейчас ощущаю такую потребность коснуться его. Хотя бы кончиком пальца. Провести по спине, по широким плечам. И вдохнуть его запах…
Сорокин резко выпрямляется. Словно мой взгляд осязаем.
Я сглатываю. Сбегать уже поздно.
— Ты… что-то ищешь? — говорю осипшим голосом.
Он глядит на меня, обернувшись. Спереди та же картина! Хотя и чуть лучше, чем сзади. Но тоже есть пластыри. А волосков почти нет.
— Я…, — говорит он, — Я майку искал. Вот! — сжимает в кулаке белый ком ткани, — Нашёл уже.
Надевает и морщится. Я кусаю губу. Словно это мне больно! Словно моё тело покрыто порезами.
— Болит? — говорю еле слышно.
Он, спрятавшись за хлопковой тканью, отрицательно машет рукой:
— Нет, нормально.
— Скоро будет колоться, — поджимаю я губы. У самой между ног уже колется. Боюсь представить себе, что придётся всё время там брить. А, может быть, не придётся?
— Ничего, потерплю, — он сглатывает шумно и смотрит в глаза. Хочет ещё что-то сказать, но вместо слов только вздохи.
— Жень, — окликаю его.
Он поднимает брови в надежде услышать какую-то реплику. Вот только, наверное, это не та…
— Ты… мазь купил? — вопрошаю.
Надежда в нём меркнет:
— Да.
А мне так отчаянно хочется снова её воскресить:
— А… шампунь? — говорю.
Он усмехается:
— Мылся уже! Он вонючий, конечно.
Я улыбаюсь:
— Зато помогает.
— Действительно? — щурится он. И надежда опять проявляется искрой в чернильном безмолвии глаз.
— Ну, мне кажется, да, — я спешу обнадёжить его.
Женька сжимает ремень своей сумки. Спортивная. Ей уже столько лет! Мы каждый год брали её на море. Пока не купили модный чемодан на замену. А старая сумка, кто бы мог подумать, пригодилась. Теперь он набил её вещами. Вижу свитер, любимый. Который вязала сама. От бабушки научилась.
— Оль, — отрывисто произносит он.