Яйца всмятку (СИ)

Сама с содроганием вспоминаю тот, первый ковид. Когда мы всей семьёй, друг за дружкой, слегли.
— Да, да! Я потому и говорю, что правильно. Катька сказала, что он где-то рядом живёт, на квартире. А адрес какой? Я отправлю ему кой-чего.
— Ты ж моё золото! — я называю ему Женькин адрес.
Возможно, теперь будет так. Возможно, этот адрес теперь станет его постоянным. Или он сменит его на другой? Но пока что легенда работает! И пару недель у меня точно есть.
  
Перед сном с Катькой сидим в зале. Она красит ногти, я делаю вид, что не вижу. Пускай! Скоро вся эта потребность себя украшать поугаснет. Когда семью заведёт, на ерунду не останется времени. Будет секунды выкраивать, чтобы заняться собой.
Между тем я смотрю на свои «ногтевые пластины». Давненько не красила их! Уже и забыла, когда наносила какой-нибудь лак. Он, как правило, быстро облазит. А регулярно его обновлять нет ни сил, ни времени. Инка вон на шеллак ходит. Звала и меня вместе с ней. Но я это всё не люблю, отрицаю. Сначала шеллак, а потом накладные ресницы. Тут только начни! Не успеешь оглянуться, как у тебя в губах ботекс. А я — вымирающий вид. У меня всё своё.
Катюхин планшет дребезжит.
— Ма, возьми! Кто там? — просит она, водит кисточкой по своим ноготкам.
Я открываю «обёртку». На экране отцовская рожа.
«Ну, вот тебе здрасте».
— Отец! — говорю.
— Ой, нажми! — восклицает дочурку и дует на лак.
Я нажимаю «принять». Фотографию сменяет динамичная картинка. На ней Сорокин в таком странном виде. В свитере с горлом, вокруг которого намотан зимний шарф. На голове чёрт копейку искал! Глаза как у побитой собаки.
«Аплодирую стоя», — говорит мой взгляд, адресованный ему.
Он прекращает гримасничать, изображая больного. И громко кашляет:
— О-о-олечка! — тянет любовно.
— Ну, как ты там, болезный наш? — уточняю с сарказмом. Понятным только ему одному.
Он пыхтит, поднимает глаза к потолку:
— Уже получше, получше! Вот только слабость такая, что сил нет вообще.
— Папуль! — Катька прыгает в кресле, — Ма, дай! — тянет руки.
Осторожно, чтобы не испортить свой маникюр, берёт ими яркий планшет. Улыбается:
— Па!
— Приветик, зайчиш! Как ты там? Подросла!
— Да какой подросла? Тебя день всего не было, — Катька смеётся.
— Всё равно подросла. Маму слушаешь? — произносит Сорокин.
— А то!
Я деликатно смотрю в телевизор. А сердце цепляется за разговор! Они так близки, папа с дочкой. Кажется, со мной она не так откровенна, как с Женькой. Значит ли это, что Катька предпочтёт его общество после развода? А что, если Катька к нему переедет, и я останусь одна?
Закрываю глаза. Приказываю себе перестать думать об этом сейчас. У меня есть ещё две недели. Две недели, чтобы принять непростое решение. Всего лишь две недели, чтобы подумать, как жить без него.
  
Глава 5
 
Без Женьки стало попроще. Не нужно искать по квартире носки. Не нужно готовить ему постоянно. Катька ест мало. Я — и того меньше. Так что времени хоть отбавляй! С утра сходила в ТЦ. Правда, чуть не нарвалась. Наш зав кадрами тоже «прогульщица». Мерила там сапоги. Я с трудом прошмыгнула мимо, оставшись невидимой. Нужно блюсти этикет. Я всё же болею!
Вот теперь сижу дома. Решила посвятить этот день красоте. Теперь у меня бразильская эпиляция. Можно стринги носить. Скоро выведу вшей. Расцвету…
Сижу с маской на морде. Смотрю мелодраму по телику. Ноги в тазике, в мутной воде с явным запахом роз. Растопила шипучую бомбочку. Купила пахучее масло для тела. Написано — если им мазать регулярно, то «апельсиновой корки» не будет. Верится с трудом, конечно! Но пахнет приятно. Ещё потом ногти накрашу Катюхиным лаком. И всё. Королевишна. Можно нового мужа искать.
В дверь звонят. Я пугаюсь! Ну, кого там нелёгкая принесла? Неужели соседка «за солью»? Или муж. Старый. Вшивый-плешивый.
Выдыхаю, решив затаиться. Но не тут-то было! Настойчивый новый звонок отбивает настрой расслабляться. Напрягаюсь всем телом. Встаю. Торопливо вытираю ноги и сую их в домашние тапки. Надо намазать их кремом. Но тут же кому-то не терпится! Только пусть это Женька. Убью его к чёртовой матери. Если соседка, вообще не открою. Пошлю прямым текстом. И всё.
Но за дверью ни тот, ни другая. Там Генка. Мой коллега, а ещё институтский приятель. Мы вместе учились. Это он подтянул меня на хлебозавод, в лаборантки. Правда, сам уступил место технолога мне, когда вопрос встал ребром. Честно признался:
— Я не карьерист, Оля.
Я тоже не карьеристка. Но зарплата имеет значение. Точнее, её размер.
Изучаю его сквозь глазок. В маске. Совсем обалдел?
И тут вспоминаю. Тьфу ты! Я же болею. Генка снова звонит. В руке у него большой белый пакет. Неужели, проведать пришёл? Без звонка?
Я мечусь по прихожей. Ловлю своё отражение в зеркале. Сдёрнув с лица тканевую маску, дышу через раз. Как там Сорокин вчера притворялся больным?
Вижу шарф на крючке. Обмотав вокруг шеи, решаю, что этого мало. Носки! Надеваю носки, шерстяные. Ещё кофту. Ну, вот! Так-то лучше. Напоследок решаю взлохматить волосы. Придаю лицу измученное выражение. Вроде, похоже.
Выдыхаю, кричу:
— Я сейчас! — тут же кашляю, вспомнив, что я простужена.
Когда открываю, то Генка ещё не ушёл. Терпеливо стоит у двери.
— Оля, — слышно сквозь маску, — Я думал, тебя увезли.
— Куда? — вопрошаю.
— В больницу.
— А… нет. Я спала! Проходи, — отступаю на шаг.
Генкины брови взлетают на лоб:
— Вот я дурак! Не подумал. Думал, если тебе позвоню предварительно, то разбужу. А если приду…
Он замолкает, виновато глядит в пол.
— Да заходи уже, — хватаю его за рукав. Добавляю, — Если заразиться не боишься.
— Не боюсь! — расправляет он грудь, — Я предпринял превентивные меры предосторожности.
— Таблетками, что ли, закинулся? — хмыкаю я, не забывая при этом покашливать и шмыгать носом.
— Ну, да, — смущается он.
Генка вечно смущённый. И такой нерешительный! Помню, как-то напился на корпоративе. И такое сморозил! Говорит:
— Твой Сорокин не пара тебе! Выходи за меня!
Я говорю:
— Мне сначала нужно развестись. А Сорокин не даст мне развода.
Шутила, конечно. А теперь вот совсем не до шуток! А что, если правда не даст? Да и стану ли я подавать на развод?
Генка ставит пакеты на пол.
— Эт что? — я киваю на сумки.
— Провизия, — он так и стоит на коврике возле двери. Как будто ждёт разрешения.
— Проходи, говорю, — приглашаю.
Генка пугливо озирается, смотрит вглубь квартиры. Как будто оттуда появится зверь. А что? Сорокин похож на медведя.
— Ты одна? — интересуется шепотом.
Так охота сказать: «Не одна». Вот сейчас выйдет Женя и настучит тебе по лбу.
— Входи! — приглашаю настойчиво.
Генка, поняв мой намёк, разувается. Прихватив пакеты, шагает за мной на кухню.
Он тщедушный, смешной. Правда, наш коллектив его любит! Почти сплошь женский, он опекает Геннадия всячески. Кто-то по-матерински, кто-то по-дружески. А кто-то, доподлинно знаю, претендует на большее. Например, та же Анька, давно положила на Геночку глаз. Но Генка в её сторону даже не смотрит. А зря! Ведь не старый ещё. Сорок пять. Мог бы жениться, ребёнка родить. А то так бобылём и помрёт…
— Ну, ты как себя чувствуешь?
— Да, нормалёк, — я кашляю в кулачок.
Генка качает головой:
— Ты хоть лечишься? Я тебе тут лекарства принёс всякие, — и принимается перечислять.
— Боже ты мой, ты всю аптеку скупил? — прерываю.
— Ну, не всю, — он смущается.
— Маску-то снимешь? Я чаю налью, — ставлю чайник. Варенье осталось и сырника два. Мне и Генке.
  
— Ой! Я же принёс язычки из столовой. Сегодня свежие были! Как ты любишь, — воодушевившись идеей чаепития, произносит мой гость.
«Ой, Гена, Гена! Поцеловать тебя что ли?», — думаю я с озорством. Вспоминаю, что я по легенде болею. А то бы точно расцеловала его в обе щеки.