Яйца всмятку (СИ)
— Ты совсем охерела?
— В смысле? — непонимающе хмурю брови.
— В прямом! — орёт он, — Ты своим мозгом куриным ничего лучшего придумать не могла?
— Сорокин, полегче..., — пытаюсь себя защитить.
Но он продолжает:
— Взять и просто вот так подарить мои деньги... Мои! Государству? Я полжизни копил их! А ты взяла и спустила всё в унитаз! — жестикулирует он так энергично, что в какой-то момент задевает меня.
Я отступаю, хватаясь за щёку:
— Я не спустила, дебил ты этакий! Я на них заработаю! Вклад — это выгодно, вклад — это...
— Да я вижу, хорошенько тебе мозги там промыли, в этом твоём банке, — нависает Сорокин. Ощущаю теперь, когда он так близко, исходящий от него запах перегара.
— Сейчас все так делают, Жень! — так глупо начинаю оправдываться, — Никто не хранит деньги дома, под подушкой.
«И тем более, в коробке из под червей», — добавляю про себя.
— Кто все?! — орёт он так, что у меня в ушах звенит, — Кто?! Приведи мне хоть один пример из наших общих знакомых!
— Гена! — приходит на ум. Генка всегда обходился с деньгами умело. Правда, не знаю, зачем они ему нужны. Девушки нет, за границу не ездит, недвижимость не покупает. Но тем не менее, именно Генка меня консультировал и посоветовал этот банк. У самого там вклад! Так что теперь мы вместе.
— Гена?! Серьёзно? Этот задохлик? — смеётся Сорокин.
Мне даже становится обидно за Генку.
— Причём тут его телосложение? — становлюсь на защиту коллеги, — Да, пускай у него жира поменьше, чем у некоторых, но мозгов побольше будет, ясно?
— Ах, вот так? Мозгов, значит? — кивает Сорокин, — В общем, короче... Давай, собирайся! Пошли!
И выходит в прихожую.
— Куда? — кричу ему вслед.
— Туда! — передразнивает он, — В банк твой этот пойдём! Деньги снимешь! На хер мне это не сдалось, чтобы я своими деньгами всякие банки кормил.
— Прости, дорогой, — складываю я руки на груди, — Но вклад не снимаемый.
— Чё? — застывает в растопыренной позе.
— Ну, вот так, — говорю извинительным тоном, — До истечения срока вклада деньги снять не получится.
Вообще-то получится, конечно. Если закрыть вклад полностью. Но с какой это стати я должна его закрывать? А Сорокин, с его финансовой безграмотностью, ведётся на это и бьёт кулаком по стене.
— Головой, Жень, — предлагаю ему.
— Ты ёбнулась, блядь? Ты! Курица тупоголовая! — быстрым шагом заходит на кухню и становится возле меня. Кулаки сжимаются так, что, мне кажется, ещё одно слово, и он точно ударит меня.
Я молчу. Просто молча смотрю на него.
— Гена, ей, блядь, посоветовал! Чё у тебя с этим Геной, а? Шуры-муры?
Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Сорокин не даёт вставить слова:
— Твой Генка грёбаный химик! Насколько я знаю, он не банкир! И всё, что он может, это ковыряться в своих пробирках! А ты... Ты! — тянет воздух сквозь зубы, — Ты доверила деньги... ему?
— Не ему, а банку, Жень, — отвечаю как можно мягче. Честно сказать, никогда не боялась своего мужа так, как сейчас. Не знала, насколько ему дороги эти деньги. Что ради них он способен смешать меня с грязью, — И Гена, он гораздо умнее тебя в этом плане.
— Да что ты? — язвительно фыркает Женька.
— Да, — пожимаю плечами, — Мы бы уже заработали, если бы раньше открыли вклад.
— Что ты заладила? Вклад! Вклад! Как сорока! — кривит он губы презрительно. Того и гляди, сплюнет на пол.
Я молчу. Жду, чем закончится.
— Мне-то что теперь делать?! — взрывается Женька.
Я пожимаю плечами:
— Ждать.
— Чего ждать?! Чего? Мне сейчас эти деньги нужны, понимаешь! У меня трансмиссия полетела! Мне к мастеру надо! — машет руками у меня перед лицом.
Я отстраняюсь, чтобы опять случайно не получить от него оплеуху.
— Эту старую рухлядь давно уже на свалку пора отправить, — говорю тихо, имея ввиду его бэху.
— На свалку?! — смеётся Сорокин, — На свалку? Да это тебя на свалку пора давно! Это ты рухлядь старая!
И выбегает из кухни, как зверь.
Я так и стою, прижимаясь к подоконнику мягким местом. С руками, сцепленными на груди. Словно оплёванная! Надеюсь, сейчас он обернётся, попросит прощения? Скажет: «Прости, я погорячился, Оль! Ты не рухлядь. Не старая. Ты молодая, красивая женщина. Это я — старый глупый дурак».
Но Сорокин, обувшись, как пуля, вылетает из нашей квартиры. А затем возвращается, чтобы оставить ключи. Те громко звенят, упав на тумбочку. От этого звука я вздрагиваю.
Когда оцепенение спадает, то заставляю себя подойти и сложить связку его ключей к прочим, в корзинку. Ловлю свой собственный взгляд в зеркале. Становится так больно и так омерзительно! А я ещё губы накрасила, дура...
Стираю помаду, снимаю серёжки. Никуда я уже не пойду!
Глава 27
Женя
Мать давно живёт с тёткой, со своей сестрой. Теперь они — кумушки. Как две клуши! Одна в разводе, другая — вдова. Обе работают на птицефабрике. Обе вышли на пенсию, но продолжают работать.
Раньше мы жили здесь, в городе. Это потом мать слиняла в Тепличный, когда убили отца. В том, что его именно убили в тюрьме, я уверен! Как говорится, «присел на перо». Отсиживал он за одного фраера, потому в воровской среде его чтят до сих пор. Бандитствовать начал ещё до моего рождения. Колесил на машине, наводки давал на барыг. Дружки приезжали и вершили своё правосудие. «Крышевали», в общем.
Блатным он никогда не был. Был простым «мужиком». А они не имеют права голоса и не участвуют в разборках. Но причастны к делам и всегда на подхвате. Имел свой барыш с общака и довольствовался этим до поры до времени. Когда начал залупаться, тут его и закрыли! Мол, отсидишь, а тебе ещё денег заплатят.
Весть о том, что отца не стало, мы получили от его корешей. «Кореша», как называл их сам папа, взяли меня и маманю под свою опеку. Как делали со всеми семьями, оставшимися без «кормильца». К ней даже сватался кто-то из ушлых! Но мать была непреклонна. Ума не приложу, за что она любила его! Но ведь любила. До сих пор на могилу ездит дважды в год. Если я не могу подвезти, снаряжает кого-то из общих знакомых.
— Серёженька, — только так она его называла. И сейчас называет. А когда злится, когда речь о чём-то плохом, то — «отец». Это в моём присутствии.
Мы никогда не нуждались. Даже потом. До тех пор, пока наши деньги не сгорели в одночасье. Мать так боялась тогда, что я пойду по отцовским стопам. Хотя я всегда уверял её, что далёк от этого!
Я даже фильмов бандитских и то не смотрю! Нажрался по самое горло. Ещё в детстве мне хватило этой «романтики», песен блатных и вечных его встреч с друзьями. Когда я был маленьким, то всё это меня вдохновляло. Большие дяди, всегда добродушные ко мне, пацану, сажали на шею, говоря:
— Смена подрастает!
Что это значит, я не знал. Но понимал, что на меня возлагают надежды. А сумею ли я оправдать? Не сумел.
Помню, когда папа умер. Мне шёл тогда двадцатый год. Меня пригласил к себе в гости один из его… корешей. Нет, он корешем не был, конечно! Он был вором в законе. Саша Серов, в широких кругах его звали СС. Наверно, за то, что был слишком жестоким?
— Ну, что? Примешь знамя? — хмыкнул в усы.
Я почесался:
— Неа!
— А что делать думаешь?
— Пойду на завод, — объявил. Это, в моём представлении, было тем самым, абсолютно противоположным тому, чем занимался отец. И олицетворяло собой исключительно честную жизнь.
СС усмехнулся:
— И кем будешь по жизни?
Недолго думая, я сообщил:
— Человеком.
В его взгляде увидел ответ. Отчуждение. Даже презрение! Словно я оскорбил его этим.
Мама уехала, а я остался жить в городе. Доучился на слесаря, закрепился в рабочей среде. Встретил Ольгу…
Стыдно признаться, но я никогда не скучал по отцу. Я был рад, что его больше нет, и не будет. Только матери об этом не говорил! Она не поймёт. Мне было всё равно, чем он там занимался. Отбирал у богатых и отдавал бедным, или наоборот. Я только не мог простить ему того, что он бил нас.