Яйца всмятку (СИ)

Мать была, не то, чтобы очень красивой. Но её красота была настоящей, исконной. Что называется, от земли! Коса до пояса, фигура, как на картинах художников. И на эту красоту слетались, как мухи на мёд, мужики. И отец ревновал! Иногда очень сильно.
Он избивал её, а после, судя по звукам, насиловал. А она всё прощала ему. Говорила:
— Это я сама виновата! Это я его спровоцировала на ревность.
  
И она в самом деле заставляла его ревновать. Уж не знаю, специально, или случайно? А потом горевала. И так постоянно.
Отцовские кореша с детства внушали мне мысль о том, что, если не заниматься собой, то вырастешь «задохликом». А я не хотел быть задохликом! Чем старше я становился, тем сильнее хотел дать отпор. Отцу! Ну, кому же ещё? И потому занимался всеми видами спорта сразу. И вольной борьбой, и боксом, и плаванием. Думал, когда отец вернётся с отсидки, то я ему вмажу. Не позволю ударить, ни мать, ни себя. А вышло вон как. Судьба сама поквиталась с ним за все его грехи.
Мать и сейчас продолжает следить за собой. Хотя, после отца, у неё было мало мужчин. Никто не заслуживал гордого звания отчима. Тёть Тане бог детей не дал. Она бесплодная! Видно поэтому от неё ушёл муж? Хотя она говорит, что причина другая. В общем, мне всё равно, если честно! Я приезжаю нечасто, но деньги всегда привожу. Вот и сейчас, не с пустыми руками.
— Женюр, ну, зачем? — хмурит мать брови. Берёт из моих рук конверт.
— На жизнь, — говорю, опускаю на пол пакеты с едой.
— Ой, вот это вообще ни к чему! Мы с твоей тёткой на диете с недавних пор, — изрекает мамуля.
— Ну, значит, домой увезу, — говорю, поглядывая на палку колбасы, торчащую из пакета.
На кухне прибрано. Пахнет приятно. На столе стоят яйца. «Издержки профессии», а точнее, бонусы в виде яиц, которые мама и тётка слаженно таскают с птицефабрики.
Разбиваю одно о кухонный стол. Всмятку, как я люблю! Так варить может только мама. И Оля. А больше никто. Чтобы желточек был жиденьким, а белок загустел. У Анжелки не выходит! Я ей постоянно твержу, что она передерживает. Своенравная дура! Даже в такой ерунде…
— Яичная что ли, диета? — беру ещё одно яйцо. Сейчас обожрусь, и будет у меня это, как его… Белковое отравление, во!
— В том числе, — соглашается мама, выбирая из пакета с провизией то, что им с тёть Таней можно.
— Как тёть Таня? — интересуюсь.
— Да что ей сделается? — мать суёт в холодильник молочку.
— Сама как? Что нового в вашем курятнике? — говорю я, имея ввиду птицефабрику.
Мама машет рукой:
— Да что там может быть нового? Грозятся уволить!
— Пора бы! — хмыкаю я, — Одной шестьдесят пять, другой под семьдесят.
— Ой, я тебя умоляю! — мама садится на стул, поправляет ажурную шаль на плечах, — Кто к ним пойдёт на такую зарплату? Там прямо очередь выстроится из желающих, да!
— Молодёжь подрастает, — отвечаю задумчиво.
— Молодёжь уезжает! — бросает она, — Отсюда так точно!
«Да», — размышляю. Тепличный вроде как спутник нашего города. Как Луна у Земли. Маленький да удаленький! Спонсирует всех курятиной и яйцами.
— Я тебе свеженьких положу с собой, возьмёшь? — улыбается мама, кивая на яйца.
«А кто варить-то их будет? Анжелка?», — про себя размышляю. А вслух говорю:
— Ты мне лучше варёных отсыпь.
— Да, на здоровье! Я ещё сварю! Вот прямо сейчас возьму и поставлю, — мама встаёт, принимается ставить на газ маленькую кастрюльку, в которой варятся яйца.
«Даже кастрюля имеет значение», — думаю я. А у Анжелки и кастрюль-то нормальных нет! Может, купить ей кастрюли?
— И что у тебя происходит? — неожиданно интересуется мать.
— Что? В смысле? — хмурюсь в ответ.
— А то я не вижу! — смеётся она.
— Чего ты не видишь? — пытаю.
— Что ты весь расстроенный!
— Ага, — усмехаюсь, — Прям весь.
Яйца «ныряют» в холодную воду. Мать солит их. И ставит на газ.
— Как там Оля, как дети? — слышу резонный вопрос.
Я и сам хотел начать с этого:
— А… Ольга тебе не звонила?
— Нет, — хмурит мама лицо, — А что случилось?
— Ай… Ничего! — машу я рукой. Скорлупы набросал целую гору возле себя.
— Так! Ты давай не юли! — мать принимает серьёзную позу.
«Не финти», — изъяснялся отец.
Я усмехаюсь, припомнив. Н-да! Интересно, что бы он на это сказал?
— Да… Всё равно, наверно, узнаешь, — прижимаюсь спиной к холодильнику, слышу как тот монотонно урчит, — Разводиться она собирается со мной.
У мамы из рук выпадает солянка.
— Ну, вот! Это к ссоре! — сокрушается мама. Садится на корточки.
Я тороплюсь ей помочь. Но она отстраняет меня:
— Нет, не трогай! — затем берёт щепотку соли и бросает через плечо. Что-то шепчет себе под нос.
«О! Эти бабские штучки», — про себя раздражаюсь.
Когда соль убрана, мать вспоминает про яйца.
— Ой, проворонила из-за тебя! — громко цокает, — Теперь всмятку не получатся!
— Ну, что уж теперь, — выдыхаю.
Отчаявшись добиться от яиц нужной консистенции, мама садится за стол:
— Почему?
— Что, почему? — хмурюсь я.
— Не прикидывайся! У меня пока склероза нет! Почему Ольга хочет с тобой разводиться?
«Не забыла, ну надо же», — с досадой думаю я. А склероз бы сейчас был не лишним…
— Вот так ей захотелось потому что, — отвечаю я матери. Отчасти радуясь тому, что роль первоисточника выпала мне. С другой стороны, тяготясь этой ролью.
— Это с чего бы ей так захотелось? — всплёскивает мама руками.
«Вот у неё и спроси!», — собираюсь сказать. Но вовремя себя останавливаю. Она же спросит! В конце концов, она действительно спросит. И узнает о том, что я изменил. Лучше покаяться…
— Ну, она в обиде, — начинаю издалека подбираться к главному.
— За что? — терпеливо «толкает в спину» мама.
Я долго гоняю во рту скорлупу, что попала на зуб. В итоге плюю на ладонь. И бросаю к прочим очисткам.
— За измену.
За столом воцаряется молчание. Мне так охота поднять глаза и увидеть лицо мамы. Какое оно сейчас? Удивлённое? Или разочарованное? Злое навряд ли. Мать злиться не умеет. Только «понарошку».
— Ну, вот, — произносит она, — Дождались. Кровь не водица.
— О чём ты? — смотрю на неё.
Мама сжимает до бледности губы:
— Вот оно где проявилось, отцовское семя.
— Да… чего ты? — бросает меня назад этой репликой, — Причём тут отец?
— Да притом! Что он тоже…, — она не заканчивает эту фразу. Но я знаю концовку: «Он тоже мне изменял. Постоянно! А я терпела. А не нужно было терпеть». Миллион раз уже слышал подобное.
— Наследственность здесь ни при чём! — гаркаю я, — И закончили с этим!
Знает ведь, как я не люблю этих сравнений. Что самое пакостное для меня — это быть сравнимым с отцом. И самый лучший способ меня уязвить, это сказать: «Ты вылитый папа». Да, внешне, я может и вылитый! Но только я не он.
— А ты же мне обещал, что не будешь таким, как отец, — заводит «шарманку».
— Я не такой! Я ж не вор! — со своей стороны я давлю на больное. Матери очень не нравится, когда я называю его бандитом, или вором. То есть называю вещи своими именами.
— Ну, а кто ты? — возмущается мама, — Ты украл у неё драгоценное время! Сколько длится эта твоя связь?
Я думаю: «Говорить, или нет, что три года?». Ольга всё равно скажет. Не скрыть.
— Три года, — роняю.
Вместо ответа мать вздыхает с досадой:
— Ой, батюшки! Вылитый папка. Вот он тоже с последней три года кутил, до того, как его посадили.
— Так, ну всё! — я встаю.
— Ты куда? — удивляется мама, — А яички?
— Обойдусь, — отвечаю.
— Обиделся что ли? Подумаешь, цаца! — привычка «ботать по фене» иногда проскальзывает в её разговоре, даже спустя столько лет.
Последние годы отсидки отца были трудными. Мать, как будто предчувствуя, готовила почву. Всё боялась, что нас предадут. И уболтала тёть Таню приютить, если что. Та как раз была после развода! Так что с охотой «взяла на постой».