Яйца всмятку (СИ)

Намекает на то, что он тут как дома.
— Ты бы ключик оставил? — киваю на тумбочку в коридоре, где обычно хранятся ключи.
Он застывает, смеётся зловеще:
— Ты серьёзно, Оль?
Пожимаю плечами:
— А что?
— Да ничего! — возникает Сорокин, — Тебе не кажется, что это уже перебор? Документы на развод, ключ на тумбочку? Заигралась ты, мать!
У меня даже слов нет. Но я нахожу:
  
— Это я заигралась? Не ты?
Он долго сопит, прежде чем выдавить:
— Я готов вернуться в любой момент. Только скажи!
— Я не хочу, чтобы ты возвращался, — развожу я руками, давая понять: мне итак хорошо.
— Я вижу, — он опять окидывает меня таким презрительным взглядом. Как будто новой я ему нравлюсь куда меньше.
— Ладно, — машу я рукой, — Давай бери, что собирался. Я подожду.
Этой репликой я даю понять, что не намерена оставлять его дома одного. Чего доброго Андрей вернётся? Не хватало мне тут ещё их драки!
Сорокин удаляется вглубь квартиры. А я иду на кухню. Там перекладываю вещи с места на место. Как я понимаю, развода по обоюдному согласию сторон не предвидится? Что ж, как сказал адвокат, которого я наняла на Сорокинские деньги: «Тогда через суд».
Не проходит и пяти минут, как Сорокин буквально вбегает на кухню:
— Ольга! Ты трогала снасти? — лицо взволнованное, подбородок дрожит.
«Ага», — думаю я, — «Настал момент истины».
— Какие снасти? — хмурю я брови, притворяясь, что не понимаю, о чём речь.
Сорокин машет руками:
— Какие, какие? Рыболовные!
Поднимаю брови удивлённо:
— Я что, похожа на рыболова?
— Оль, я серьёзно?! — взрывается муж.
— Я тоже, — киваю, — Где оставил, там и ищи.
— Я на балконе оставил! — кричит он и тычет в сторону зала.
Я подавляю зевок:
— Ну, так в чём проблема, Жень? Значит, они там и лежат.
— Ну, ты перекладывала их? Там всё переложено! — напирает он.
— Жень, чего ты от меня хочешь? — отвечаю устало, — Да, я переложила! Я прибиралась на балконе. Забирай свои снасти и... давай уже, иди, а?
Сорокин стоит, упирая ладони в бока. Грозно смотрит. Я-то знаю, что именно он ищет и не может найти. Это «что-то» давно пристроено! Большую часть денег я отнесла в банк, открыла вклад. Нам лишним не будет! Остальное истратила. Кое-что осталось. Вот как раз собиралась пополнить запасы провизии и гигиены.
— Деньги где? — терпеливо бросает Сорокин.
«Разродился», — неприязненно думаю я.
— Какие деньги, Жень? — продолжаю играть. Пускай помучается...
Он недоверчиво хмурится. Вдруг, я и правда, не в курсе? Может, это Андрей, например? Или Катька? Но я не намерена подставлять своих собственных детей. Так что признаюсь в итоге.
— Такие, Оль! — вкрадчиво отвечает он, — Такие! Которые там лежали, в коробочке из-под червей.
— Так может, черви съели? — меня пробирает на смех. Так забавно держать его в неведении и смотреть, как его аж корёжит.
— Оль, — поднимает глаза к потолку. Запрокинув лицо, посылает к нему свои тяжкие вздохи.
— Ах, ты про деньги? — изображаю прозрение.
— Да, Оль, да! Я про них! — впивается взглядом своих выпученных глаз. Того и гляди, выпадут из орбит.
Секунду я думаю: как сообщить ему страшную новость? Как подготовить его к неизбежному?
— Их нет, — говорю со скорбным выражением на лице, — Их больше нет с нами.
— Что? — непонимающе хмурится Женька, — Как... Как это нет?!
Я пожимаю плечами:
— Вот так.
Закусив губу, чтобы не рассмеяться, принимаюсь менять местами вещи на подоконнике. «Чеснок пересох, надо бы его в холодильник», — решаю.
Женька берёт за плечо:
— Оль, что происходит? Где деньги? — он говорит это так, как будто я ему что-то должна.
— Потратила, — произношу виновато и поджимаю губу, как обычно делала Катька, когда раскаивалась в чём-то.
— К...как? Что... все?! — ошарашенно пялится он.
— Не-е-ет, не все, — заставляю его хоть немного расслабиться, — Только часть.
Он выдыхает:
— Фуф! — прижимает ладонь к сердцу, — Я уж подумал...
— Что ты подумал?
— Не важно, — он машет рукой. Видно, что отлегло у него, от одного места. Наверное, думает, я всё сберегла, чтобы ему отдать? Ну, взяла пару тысяч на хлеб. Будь я честной женой, я бы, возможно, именно так и сделала. Но я-то плохая жена, меркантильная...
— Хорошо, — переведя дух, он опять приступает к допросу, — Давай!
— Что? — непонимающе смотрю на него.
— То, что осталось, давай, — тянет Женька ладонь. Как будто я прячу в кармане.
— Зачем тебе деньги, Сорокин? Анжелу побаловать? — хмыкаю я.
Он пыхтит, недовольно скрежещет зубами:
— Затем, Оль! Мне жить как-то надо!
— А что, — удивляюсь такому, — Твоей зарплаты уже не хватает? У твоей цыпочки слишком большие запросы на жизнь?
— Бля, Оль! Хватит меня донимать! — повышает он голос, — Я все эти годы копил на машину!
«Отрывал от себя, от семьи», — добавляю я мысленно.
— Зачем тебе машина, Сорокин? — уточняю, — Ах, да! Точно! Шлюх по обочинам собирать. Ну, так для этих целей и твоя старая бэха сгодится.
Сорокин мотает головой:
— Оль, хватит!
— А что, разве я не права? — усмехаюсь.
Начинать новую жизнь хочется с чистого листа, на новой машине, с новой женщиной. Не мешало бы ещё приодеться во что-то новое...
Он оставляет мой вопрос без ответа и возвращается к жизненно-важной теме:
— Так, короче, не морочь мне голову, Оль! Я не против, чтобы ты накупила себе... всяких цацок, — обводит руками меня всю, — На здоровье, что называется! Я не жадный. Давай мне то, что осталось, и я пошёл.
Его слова унижают меня. Не знаю, почему... Но мне сейчас хочется снять это всё с себя: этот свитер, и джинсы, и даже бельё. Бросить ему прямо в морду! И пускай подавится ими, своими деньгами! Не жадный он...
— Ну спасибо тебе, щедрый ты наш, за доброту твою и за честность, — говорю сквозь зубы.
Женька пыхтит, смотрит в сторону:
— Скажи ещё, что я не был щедрым при жизни с тобой. Я разве когда-то отказывал тебе в чём-то?
— Так я ничего не просила, — пожимаю плечами.
— Эт твои проблемы, — цедит сквозь зубы.
Мы какое-то время молчим. Словно этой фразой он подвёл итог всей нашей семейной жизни. Всех двадцати пяти лет вместе. Просто сделал меня виноватой во всём. А с себя снял вину за случившееся...
— Ладно, Оль, извини, — ерошит он волосы, — Может, я чего лишнего сболтнул? Ты прости меня. В общем... Мне сейчас тоже нелегко, понимаешь?
— Понимаю, — шепчу.
— Машина сломалась, пора ремонтировать, — продолжает он вяло, — Вон ботинки уже прохудились, нужно купить. А меня в этом месяце премии лишают на работе. И вообще... Неизвестно, чё как? У нас там такая запара...
«Ах, так вот оно что?», — с грустью думаю я. Всего-то! Проблемы с деньгами его беспокоят. А я-то думала, его беспокоит душевная боль.
— Они в банке, Жень, — безразлично бросаю.
— Кто?
— Деньги.
Он с минуту стоит, размышляя. Затем кидается к ящику с крупами:
— В какой? В какой банке?
Я усмехаюсь:
— Банк — это финансовое учреждение, Жень.
Он медленно поднимается с корточек. Словно вырастает стеной:
— Ты серьёзно? — шепчет, — Ты шутишь сейчас?
— Не шучу, — подтверждаю догадку.
Он накрывает ладонью свой рот, обросший щетиной. Держит пальцами губы, как будто боится сболтнуть что-нибудь.
— Я положила их в банк, под проценты, — продолжаю спокойно, — Скоро начислят.
— Какой? Какой банк, Оль?! — оживляется Женька.
— Какой? — удивлённо смотрю на него, — «Агроинвест». Там сейчас самые выгодные условия.
— Бля-а-а-а-адь, — тянет он долго, мучительно. И стонет, как будто простился с деньгами. Хотя... Ведь он и простился! Этих денег ему уже не видать, как собственных ушей. Разве что в зеркале?
  
Я малодушно кусаю губу. Во мне пробуждается жалость к нему. Но до тех пор, пока он не бросает: