Яйца всмятку (СИ)
На моё:
— Зачем?
Сказал просто:
— Она имеет право знать, что происходит в нашей семье, — и добавил задумчиво, — Если мы можем семьёй называться, после такого.
Я и сама не знаю. Можем мы, или нет? Но считаю, что семья — это я и дети. А Сорокин пусть катится! Пускай рожает себе новых детей. Если старые надоели...
«Н-да», — думаю. Одежда моя устарела. Давно я себе не покупала ничего новенького. Как только скоплю, сразу трачу на Катьку. Ей же вечно что-то нужно! То «джинсики новые», то «рюкзачок». Не говоря уже о верхней одежде и обуви. Деньги как в песок! С Андрюхой и то не было столько расходов.
«Может в магаз сходить?», — думаю. Но, на какие шиши? До зарплаты ещё десять дней. К тому же, мой отпуск... Я считай сама себя лишила денег в этом месяце. Придётся «лапу сосать»!
Нахожу в шкафу платье. Красивое платье! И чего я не носила его? Правда, некуда носить, да и не с чем. Когда-то давно поддалась искушению. Купила. Вот только зачем? Свитерки, брюки, джинсы. Половину из которых я берегу, сама не знаю, зачем. Просто есть такая привычка. Что вытащила в начале сезона, то и таскаю. «Главное, чтобы удобно», — мой вечный девиз.
Выхожу в коридор. Проходя мимо дочкиной спальни, вижу, что та лежит на кровати кверху попой, листает журнал.
— Кать! Что-то я пылесоса не слышала? — становлюсь в дверях.
Катька вздыхает, отбросив журнал:
— Ну, ща!
— Не ща! А встала и пропылесосила! — повышаю я голос.
— Ой, мам! И далась тебе эта уборка? — мученическим голосом восклицает она, — Лежала бы лучше!
— Я не могу без дела лежать, — признаюсь.
Итак, пролежала три дня. Даже стыдно.
— А я могу, — улыбается Катька.
— Так, — захожу в её комнату. Попутно подбираю с пола носки и фломастеры, — И в кого ты такая засранка? В отца, не иначе, — говорю еле слышно.
— Чего ты там бубнишь? — возмущается Катька с кровати.
— Говорю! — поднимаю глаза, — Что тебя никто замуж не возьмёт такую! Ты же девочка, — развожу я руками, — Должна уют и чистоту обеспечивать. А ты? Посмотри на себя! Лицо размалёвано, а в комнате полный бардак. Ты ж ни убраться, ни приготовить не сможешь. Тоже мне, жена! — распаляюсь я.
Дочь, опрокинувшись на подушки, многозначительно хмыкает:
— То-то тебе это сильно помогло, я смотрю!
Я застываю с носками в руке:
— Ты о чём?
Катька смотрит в упор. Даже глаз не отводит, когда произносит:
— Ну, ты же только и делаешь, что убираешься вечно и есть готовишь? А папа ушёл всё равно!
— Он не ушёл, — говорю я с обидой, — Я его выгнала.
— Ой, ладно! — машет дочка рукой и сползает с постели.
— Что, ладно? — пытаю её.
Катька смотрит искоса:
— Как будто я правду не знаю.
— Какую правду? — хмурюсь я. Может, Андрей рассказал ей не то, что услышал. Может быть, он «приукрасил»? Хотя, если бы даже и сделал так, то не в пользу отца, а в мою...
— Папа просто нашёл помоложе, — делится дочь.
Я молчу. Созерцаю картинки на стенах её девичьей комнаты. Какие-то постеры с поп-дивами. В каждой из них мне мерещится образ Анжелы. Всё накладное: ресницы и ногти. И взгляд с вызовом, и яркий наряд.
Меня накрывает! И я начинаю снимать со стен этих грязных шалав. Повсюду! Повсюду шалавы. И в телевизоре, и на улице, и в интернете. Не позволю! В своей квартире я не позволю всему этому быть.
— Мам! — возмущается Катька, увидев, — Ты что делаешь?!
— Что это за проститутка? — тыкаю пальцем в коллаж на стене. Где блондинка с яркими губами, стоит, непристойно выпятив пятую точку.
— Это Тейлор Свифт, вообще-то! — ставит Катька руки в боки.
— И чем же она тебе нравится? — снимаю я кнопки, на которых висит журнальная вырезка, — Тем, что красится ярко? И полуголая ходит?
— Вообще-то, она офигенно поёт! — возражает Катюха.
— Ну, конечно, — вздыхаю, — Чтобы офигенно петь, не обязательно так наряжаться.
— Она, между прочим, икона стиля! — стоит на своём моя дочь, наблюдая за тем, как я «низвергаю кумиров».
— Икона, — отвечаю я, — Это то, что стоит у меня в спальне, в красном углу. А это, — трясу я глянцем у неё перед глазами, — Дешёвка! Дешёвый развратный глумур! Или как это там называется, — добавляю, сминая разворот из журнала Vogue, — Лучше бы книжек побольше читала, мозги развивала, а не вот это всё...
— Папа ушёл от тебя, потому, что ты некрасивая! — произносит Катя. С такой отчаянной злобой. И, утирая слёзы, спешит обратно на кровать.
Я так и застываю с её постерами. В ушах звенит от услышанного. А сердце сбилось с ритма. И теперь замерло, не зная, как биться дальше...
Бросаю на пол листы. Выхожу. Хлопаю дверью дочкиной спальни. И прячусь в своей. Так как злость меня душит! Боюсь, что сейчас могу даже ударить её.
Закрыв глаза, я прижимаюсь спиной к двери изнутри. Затылком чувствую твёрдость. А под ногами как будто песок, в котором ноги утопают по колено. Зеркало, на одной из раздвижных дверей большого шкафа-купе, демонстрирует мне всю правду. Меня! В полный рост. Одетую в велосипедки и старую разношенную майку. С пучком волос, давно нуждающихся в стрижке. С морщинами на сером, усталом лице. И его выражение повествует о многом.
Я, как сомнамбула, подхожу на ватных ногах. Чтобы убедиться воочию. Да, это я! Вот такая. Без прикрас. Мне уже сорок пять. Ведь не девочка...
Трогаю щёки. Подбородок дрожит.
«Я не красивая, да», — соглашаюсь я с Катькой. Я никогда не питала иллюзий насчёт своей внешности! Не считала себя красавицей. Вполне заурядная внешность. Средний рост, средний вес, цвет волос тоже средний. Что-то между каштаном и русым.
Наверно, если бы Женьке пришлось опознать меня, он не смог бы вспомнить ни одной особой приметы. А всё потому, что их нет. Ничего нет во мне особенного! Но именно такой он меня полюбил? Говорил, что любит! Называл меня самой красивой на свете. Неужели, он врал?
Я смотрю на своё отражение в зеркале. И хочу разбить его вдребезги! И разбила бы... Только вот знаю, от этого ничего не изменится. Я моложе не стану. Не стану красивее. Я такая, как есть. И, если он просто меня разлюбил, то ничто не поможет.
Из спальни слышится музыка. Катька! Выражает своё отношение к происходящему. Её трудно винить. Ведь отец в самом деле ушёл. Как бы я на её месте восприняла такую новость? Кого обвиняла бы? Папу, который где-то там, неизвестно где и с кем. Или мать, которая заставляет меня убирать в своей комнате. Вместо того, чтобы вникнуть в моё состояние и дать настрадаться вдоволь...
Певица пронзительным голосом тянет:
— Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой. Встречать рассвет и слышать, как проснешься не со мной. Мне стало так легко дышать в открытое окно И повторять ей лишь одно...
Я опускаюсь на нашу кровать. В последнее время я даже привыкла, что он больше не рядом. Не ложится со мной, не обнимает. Не шепчет мне на ухо нежности! Я убеждаю себя в том, что так надо. Что иначе нельзя. Что дети знают, они не простят. А я? Я прощу?
Ночами, когда я просыпаюсь от страшного сна, то тихо плачу в подушку. Раньше бы я просто уткнулась в большое храпящее тело. И сердце успокоилось бы! А теперь... Мне так одиноко одной, без него.
— И в январе пусть бьется серый дождь к нему в окно. Пусть обнимает не меня, но помнит все равно. И пусть случайно мое имя вслух произнесет, И пусть молчит, что все же помнит..., — продолжает терзать моё сердце певица.
Теперь он будет обнимать другую! Засыпать рядом с ней. Называть её нежно. Как будто и не было всех этих лет вместе. Словно я ничего не значу для него! Неужели, вот так легко можно стереть то, что было? Взять и начать жизнь заново. А я? А как же я?
Слёзы подкатывают. Их невозможно сдержать. Мне так больно! От того, что я понимаю. Даже если я захочу его простить, то уже ничего не будет как прежде. Всё поломано! Он поломал меня. И ничего не исправить.
А как же хочется простить его. И забыть обо всём. Пусть вернётся! Пусть скажет, что любит. Пускай поклянётся, что никогда больше мне не изменит! Поверю. Прощу...