Яйца всмятку (СИ)

Он сидел, уставившись в пол, опираясь локтями о колени. Я не знала, как быть. Как загладить вину. Нашу с Женькой вину перед ним.
— Я ненавижу его. Как он мог? — не разжимая зубов, произнёс Андрюха.
Мне хотелось обнять его, приголубить. Но я понимала, что эта нежность сейчас ни к чему. Нужно быть жёсткой и стойкой! Иначе раскисну сама и его потяну за собой.
— Ты не должен, Андрей! Я не хочу, чтобы ты ненавидел отца, чтобы вы воевали, — сказала, сложив на груди руки, — Думаешь, мне легче будет от этого?
  
Хотя бы такой аргумент должен был сработать. Но только Андрей был настолько подавлен услышанным, что, кажется, даже не понял, о чём я.
— У него там, что… дети? — он таким тоном сказал это слово, как будто речь шла о чём-то отвратительном, гадком.
— Нет, — поспешила ответить. Но тут же задумалась. А ведь я не спросила Анжелу. Её «я же мать» могло относиться к их общему чаду.
Меня передёрнуло! Если Сорокин покрывал вторую семью? Если там растёт сын, или дочь?
— Хотя… Я не знаю, — добавила я, пытаясь быть честной.
Андрей покосился и встал:
— Понятно.
— Куда ты? — спросила, когда он прошёл мимо меня.
— Покурить, — сын тоже повёл себя честно. Не стал выдумывать отговорки, вроде «позвонить надо», или «размяться».
Я бы могла запретить ему. Но не сейчас! Мне и самой хотелось чего-то такого, запретного.
В холодильнике отыскался один язычок. Слишком жёсткий, но я подогрела его. Заварила чай. Себе и Андрею. Он же вернётся.
На кухню, зевая, вышла сонная Катька. В пижаме и тапочках.
— А я думала, папа останется? — огляделась она. На вешалке не было папиной куртки. Его ботинки «ушли».
— Ты чего не спишь? — взглянула наверх, где висели часы. На часах была полночь.
— Уснёшь тут! Одни через стенку бубнят, одни тут, — нахмурилась дочь, намекая на нас.
— Шумели, да? — я виновато поджала губу.
Катька уставилась на меня долгим взглядом. Волосы у неё растрепались. Но оттого она смотрелась ещё более нежной и маленькой.
— Мам! — строго спросила дочурка, — Ну, и где ты была?
Я пожала плечами:
— Гуляла.
Катька в ответ закатила глаза к потолку:
— Больше не делай так, ладно?
Я улыбнулась ей:
— Ладно, не буду.
Андрей вошёл, принеся с собой с площадки прохладу и запах сигарет.
— Эй, малая! Ты чё тут шаришься? — дёрнул Катьку за кофту.
Она огрызнулась:
— Отстань! — и, посмотрев на меня, уточнила, — Ма, он чё теперь, с нами живёт?
Андрей хмыкнул:
— Да! А чё, тебя не устраивает?
Поймав его взгляд, я прикусила губу, давая понять, что Катюха не знает. И не должна узнать ничего, пока я не решу! Сын опустил глаза. И я почему-то ощутила дикий стыд перед ним. Он шёл из глубин. И мне показалось, что он его видит и чувствует…
— Вот здесь остановите, пожалуйста, — прошу я водителя.
Таксист покорно встаёт, примостившись в карман на парковке у кладбища. Я с весны не была здесь. Как заменила цветы после Пасхи, так и не была. Почему после? Да потому, что воруют! А потом продают. Людской жадности нет предела. Воровать у мертвецов — это не грех, это уже патология.
Иду проторенной дорожкой, мимо могил. Вот где ничего не меняется, так это здесь! Всё те же лица глядят с надгробий, всё те же имена и даты. Правда, не стоит ходить туда, дальше. На «новое» кладбище. С каждым годом оно подрастает. Кажется, скоро место закончится, и хоронить будет негде.
Лес обступает кладбищенское безмолвие, добавляя ему тишины. Когда умерла моя бабушка, мир исчез! Вместе с ней умерла я сама, моё детство. Хотя, я была уже взрослой, сама имела семью и ребёнка. Но в душе оставалась ребёнком, пока была жива она.
Я не страдала так сильно по матери. Та погибла в автокатастрофе. Разбилась на скорости. Ехала в шикарной тачке, с красивым мужчиной. К слову, тот был женат! Куда она ехала, понятия не имею. Ну, уж точно, не к дочке. Полагаю, что мать умерла счастливой? Нет, я не злюсь на неё. Я давно отпустила. А на бабушку злюсь! Что ушла.
Нахожу его. Бабушкин «холмик». Мне показалось неправильным замуровывать её в бетон. Бабушка очень любила цветы. И теперь возле камушка — клумба. Сейчас на ней отцветают последние всполохи бабьего лета.
— Привет, бабуш, — сажусь на скамейку. Её сколотил наш сосед. Был у него с моей бабушкой поздний роман. И долгое время, здесь, на могилке, я находила стопку и кусочек хлеба на ней.
Сейчас стопки нет. Сосед давно умер. Многое изменилось с тех пор! К примеру, у нас с Сорокиным появилась Катюша, которую бабушка уже не увидела. Вырос Андрей и превратился в мужчину. Мы с Сорокиным скоро разводимся. Вот об этом я и пришла рассказать.
Вздыхаю. Не знаю, с чего бы начать? Пытаюсь представить, что сказала бы бабушка. Как бы она восприняла эту новость при жизни.
— На всё воля божья, — сказала бы в первую очередь. Она была очень верующей, особенно в последние годы, когда болезнь по капле съедала её.
Я бы уткнулась в её пахнущее мазью плечо и заплакала. А она бы гладила меня по спине своей хрупкой ладонью. Только она умела так гладить и так понимать! Когда она ушла, оставив меня в этом мире одну, я пребывала в каком-то ступоре. И долго не могла из него выйти.
Когда очнулась, увидела суп на плите. На сушилке — носки и трусы. В холодильнике — фрукты.
— Бабушка что ли приходила? — спросила Андрея. Имея ввиду свекровь.
— Не, это папа варил, — поморщился сын, — Пересолен.
— Не выдумывай! Ешь! — появился на кухне Сорокин и потрепал сына за ухо.
Он посмотрел на меня вопросительно. И, не дожидаясь ответа, налил мне суп. Я ела под пристальным взглядом мужа. И понимала, что жизнь продолжается. Что я не одна! И никогда не буду одна. Он — моя опора, моя стена, мой спасительный круг, который всегда будет рядом…
Вместо слов, текут слёзы. И я даю им течь по щекам. Удобрять землю над бабушкой. А они всё никак не кончаются.
— Ба, ну ответь, я прошу, вразуми, — шепчу между всхлипами, — Ну, смотри, я молюсь. Я всё помню, всё! Все молитвы. Пресвятая Дева Мария, заступница…
Начав, понимаю, что слова перемешались в памяти, наслоились друг на друга. А ведь я раньше знала её наизусть! Именно ту молитву, как говорила бабуля, должна знать каждая женщина. Ведь она обращена к деве Марии, заступнице всех матерей.
И мне так обидно сейчас, так больно. Что я позабыла.
— Прости меня, ба! Ну, прости! — мой поверхностный плач перерастает в рыдание. Обняв себя руками, я сгибаюсь пополам и даю боли вытечь наружу слезами.
Вдруг позади слышу тихое:
— Поплачь, милая, поплачь. Слёзы, они очищают.
Обернувшись на голос, я замечаю старушку. Совсем древняя, в платочке, крепко держащем её седовласую голову, она застыла всего в двух шагах от меня. Возле соседней могилы.
Мой плач прекращается. Только слёзы ещё не иссякли. Текут.
— Плакать не может тот, кто ничего не чувствует, — продолжает она, обращаясь ко мне, — А женщинам плакать природой положено. Это она заложила в нас силу целительных слёз. Ты поплачь, не стесняйся.
Я отвожу глаза. Стыдливо бросаю:
— Спасибо.
Хочется, чтобы старушка ушла и оставила меня наедине со своей болью. Но ведь я не могу её гнать? Она тоже пришла навестить кого-то из близких.
Позади бормотание:
— О, Пресвятая Дева, Матерь Господа Вышнего, всемилостивая Заступница и Покровительница всех, к Тебе с верой прибегающих! Воззри с высоты небесной славы Своей на меня, который припадает к Твоему подножью, услышь мою смиренную молитву, грешного и недостойного раба Твоего, и принеси её к возлюбленному Своему Сыну…
Я сама не понимаю, как? Но начинаю шептать вместе с ней. Точно слова, позабытые мной, воскресают из памяти.
  
Я читаю трижды, эту песнь к деве Марии. И душа прекращает болеть. Затихает. Всё это время глаза мои были открыты. Но я как бы смотрела в себя. Внутрь себя. Что я там видела? Свет. Он не погас! А значит, я пока жива. Отныне я знаю одно. Я не должна дать свету погаснуть…