Ночная смена (ЛП)

1 Торговое название налоксона
ГЛАВА ВТОРАЯ
Раньше, когда я работала в хорошей частной клинике, если кто-то совершал какую-нибудь глупость или принимал неверное сестринское решение, ему тут же бросали: «Ты что, в окружной больнице работаешь?» или «Выглядит так, будто ты это в окружной делал».
  
Но что, если в следующий раз никто не вызовет скорую? Или Джейк проигнорирует заражённую рану? Работать в Окружной казалось предпочтительнее, чем смотреть, как он умирает, зная, что я могла что-то сделать. Я не до конца понимала, на что подписываюсь, знала только, что они обещали держать брата в узде. И, в отличие от всех реабилитационных программ, куда мама пыталась его отправить, эта сработала.
Так что теперь я действительно работала в Окружной. Только хуже. Этаж Y4 был предназначен для дневных слуг вампиров, санкционированных доноров, оборотней, зомби — кого угодно. А для нас, персонала, это было настоящим чистилищем. Мы находились в недрах Окружной, вне официальных записей и отчётов. Я подписала сорок документов в трёх экземплярах, получила специальный пропуск для особого лифта. Когда я спустилась вниз на этом «особом» лифте, передо мной открылся зловещий коридор, где мой пропуск открывал всего две двери. Одна вела в раздевалки и туалет. Вторая — сюда, в Y4: отделение интенсивной терапии на восемь коек с типичным больничным видом: открытые вентиляционные каналы, тусклый свет, и всё вокруг явно нуждалось в свежей краске — желательно более светлого оттенка.
Заглянув поверх своей карты пациента в палату, я увидела, что мистер Ноябрь снова взялся за своё — на этот раз он отталкивался ногами от нижнего бортика кровати.
— Лежите спокойно! — строго сказала я.
Он услышал мои слова и расслабился. В этом вся проблема с «Верседом». Он вызывает амнезию. С одной стороны, он помогает пациентам забыть ужас от того, что в лёгких у них торчит ЭТ-трубка, а дыхание поддерживает аппарат ИВЛ. С другой — это значит, что каждый раз, когда ты предупреждаешь их не трогать трубки, это предупреждение действует секунд тридцать, после чего они забывают и снова пытаются их выдернуть.
— Мясник, есть новости? — спросила я, пока мистер Ноябрь переключился на новую задачу: он миллиметр за миллиметром тянулся к своей ЭТ-трубке.
Мясник издала отрицательный хмык. Хотя «Мясник»2, скорее всего, было не настоящим именем, она (или он) был старшей медсестрой в Y4 — а значит, местным экспертом по всем сестринским делам, координатором пациентов и связующим звеном с врачами. С андрогинным лицом и животом, свисающим почти до пола, Мясник приносила с собой спецодежду — в раздевалке не было разделения по полу, и у меня пока не хватало смелости (образно говоря) спросить.
Как ни досадно, но не по вине Мясник, врач не перезвонил. Скорее всего, он вообще не перезвонит, и мистер Ноябрь будет дёргаться всю ночь.
— Чёрт, — я пролистала сестринскую карту, чтобы записать ещё одну заметку в форму учёта ограничений, выбрав «беспокойство» и «постоянное стремление выдернуть трубки» для последнего часа активности мистера Ноября. Жаль, что не существовало формы для моего мнения о ситуации — я бы написала «безнадёжно» и «недостаточно поддержки со стороны остального персонала». Я надеялась, что звонок разбудил врача.
Хотя мистер Ноябрь был здесь уже несколько дней, его карта оставалась почти пустой — за исключением результатов токсикологии. Приёмное отделение тайно проверяло людей на разные состояния: «порфирическую гемофилию» (вероятно, контакт с вампиром), «проказу» (вероятно, зомби), «бешенство» (вероятно, оборотень) и «сестру наркоманов, которая попалась на удочку» (меня). Всё остальное — наши планы, лечение и реакция пациента — было неофициальным. Но наверняка, где-то велись хоть какие-то записи — хотя бы для бухгалтерии. Одни только лекарства, которые мы использовали, должны были стоить целое состояние. И даже если мои коллеги-медсёстры получали так же мало, как и я, кто-то оплачивал наши счета. Единственное, что давало мне какие-то подсказки в других картах — это страница с информацией о пациенте, где говорилось, что они принадлежат к какой-то страховой группе, о которой я никогда не слышала, — Консорциуму.
Но не мистер Ноябрь. У нас даже не было его настоящего имени — отсюда и прозвище по месяцу. Его нашли на улице: обезвоженного, с тяжёлой пневмонией, слишком измождённого, чтобы двигаться. На вид ему было лет восемьдесят. Тонкая белая кожа свисала пустыми складками вокруг острых черт лица, словно талый лёд с ледника — настолько тонкая, что неправильное снятие пластыря могло её порвать. Во время осмотра я почувствовала неприятный запах — признак нарушенного метаболизма. У него был центральный катетер в бедренной вене на бедре, через который поступали лекарства и, конечно, кровь.
Не потому, что он потерял много крови, а потому, что технически он почти вампир. Не полноценный, а «человек, подвергшийся воздействию вампира», дневной слуга какого-то настоящего вампира.
Несмотря на все легенды о мгновенном заражении, обычно требуется многократное воздействие вампирской крови, чтобы она изменила человека — если, конечно, у него нет аллергии и он не умирает мгновенно от анафилактического шока.
Мистер Ноябрь в какой-то момент подвергся сильному воздействию вампирской крови. Его острые клыки — которые я теперь видела, когда он пытался языком вытащить ЭТ трубку, — означали, что он был близок к превращению. Я подумала, почему никто так и не довёл дело до конца, и пожалела, что не довели: это избавило бы меня от этой ночной смены. Потому что сейчас, хотя ему, возможно, было триста двенадцать лет (вампирская кровь продлевает жизнь), он всё равно мог умереть на моём дежурстве. Люди, подвергшиеся воздействию, живут долго, но они не полноценные вампиры и не живут вечно. Словно бы сопротивляясь этому факту, мистер Ноябрь снова начал приподниматься в кровати.
Я вернулась к карте, чтобы посмотреть, какие лекарства я могу ему дать. Сейчас он был на максимуме, но к четырём утра, если доктор Тёрнас не перезвонит, я планировала познакомить его с моими лучшими друзьями: лоразепамом и оксикодоном — и очень основательно.
Чарльз подошёл со своей стороны отделения. Его пациенты спали или спокойно смотрели телевизор.
— Помощь нужна, новенькая? — спросил он.
Я была почти уверена, что Чарльз уже знал моё имя, и так же уверена, что не стоит на это обижаться.
— Разве что у тебя припрятан лишний пакет фентанила, — ответила я. Он рассмеялся. Чарльз был моего роста, старше, с каштановыми волосами, тронутыми сединой. Я замечала, что, как бы ни была напряжённой ночь для меня, Чарльз никогда этого не показывал. Я завидовала его способности держать себя в руках, но он нравился бы мне больше, если бы не обращался со мной, как с двенадцатилетней.
— Всё будет хорошо, новенькая, — сказал Чарльз, но смотрел он не на меня. Я проследила за его взглядом и увидела, что мистер Ноябрь делает хватательные движения правой рукой. Сначала я подумала, что он тянется к капельнице, несмотря на подушку, которую я положила на пути, но потом все пальцы, кроме указательного, согнулись внутрь. Он начал целенаправленно двигать им — словно писал что-то. Я застонала.
— Не лезь, — посоветовал Чарльз. Но мистер Ноябрь не останавливался.
— Он пытается что-то сообщить, — сказала я.
— То, что он пытается, ещё не значит, что у него получается.
И это было правдой. Чаще всего пациенты размазывали каракули по бумаге и по себе, если у них хватало сил. Но иногда кто-то мог сообщить, холодно ему или жарко, хочет ли он включить свет или выключить телевизор. Вы удивитесь, на чём люди могут зациклиться, когда они под лекарствами и им больше нечем заняться. Однажды один парень сказал мне по-испански, что ему не хватает воздуха. Я сделала анализ газов крови — и он оказался прав.
  
Мой пациент — моё решение. Я схватила бумагу из принтера, маркер и планшет, надела защитные средства и вошла в палату.