Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)

Только кивок.
Сухой.
Пустой.
В животе неприятно сжалось.
Я вошла в дом и увидела коробки в холле.
Мои коробки.
Снятые с верхней гардеробной полки.
Из кладовой.
Часть моих архивов.
Фотоальбомы.
Папки.
Даже зимние вещи девочек.
Гордей стоял у лестницы и разговаривал с каким-то мужчиной в костюме.
По виду — юрист или управляющий.
Увидев меня, он отключился от разговора так же быстро, как переключаются только очень опасные люди.
  
— Это что? — спросила я.
— Технический вопрос, — ответил он.
Я медленно перевела взгляд на коробки.
— Технический вопрос?
— Дом переписывается в управление фонда семьи.
Я не сразу поняла смысл.
Потом поняла.
— Что?
— Формально он никогда не был оформлен на тебя или на нас как на семью. Ты знаешь это не хуже меня.
Да.
Знала.
Когда-то не придала значения.
Потому что “так безопаснее”.
Потому что “все мужья такого уровня так делают”.
Потому что “меньше налогов, меньше рисков, меньше лишних вопросов”.
Потому что жена заммэра, любящая мужа, очень легко называет его систему своей защитой.
— И ты решил вышвырнуть нас? — спросила я.
— Не драматизируй.
— О, правда? Это просто техническая ротация дома? Семейное обновление состава проживающих?
Юрист рядом очень вовремя сделал вид, что его нет.
Умные люди в таких ситуациях умеют превращаться в мебель.
— Ты переедешь в городскую квартиру, — сказал Гордей. — На первое время.
Я уставилась на него.
— Мы.
— Что?
— Не я. Мы. Я и девочки.
Он выдержал паузу.
— Девочки пока останутся здесь. Им удобнее.
Вот тут мир качнулся.
Не от неожиданности.
От чистоты удара.
Я подошла к нему вплотную.
— Ты в своем уме?
— Абсолютно.
— Ты серьезно решил отделить от меня детей через удобство?
— Я решил минимизировать стресс.
— Для кого? Для них? Или для себя, чтобы не возить дочерей между матерью и новым сыном?
В его глазах вспыхнуло что-то опасное.
— Не смей.
— А что, правда режет?
— Я сказал: не смей.
Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание.
Запах его кожи.
Его парфюм.
Все то, что столько лет было для меня сигналом дома.
Теперь — сигналом угрозы.
— Я никуда не уйду без детей, — сказала я.
— Значит, не упрямься.
— Это ты называешь упрямством?
— Я называю это твоей неспособностью перестать мерить все через собственную рану.
И тогда в холл выбежала Поля.
— Мам!
Она увидела коробки.
Новые лица.
Мое лицо.
Гордея.
Замерла.
За ней вышли старшие.
Тася сразу побледнела.
Мира остановилась на ступеньке и очень внимательно посмотрела на отца.
— Что происходит? — спросила она.
Гордей повернулся к дочерям мгновенно.
И я увидела, как меняется его лицо.
Как сдвигается маска.
Опасный мужчина исчезает.
Остается спокойный, собранный отец.
— Ничего страшного, — сказал он. — Просто взрослые решают бытовой вопрос.
Я почувствовала такой прилив ненависти, что на секунду даже заболели зубы.
Потому что вот он — его главный талант.
В одном теле держать одновременно чудовище для жены и норму для детей.
— Папа, почему вещи мамы здесь? — спросила Тася.
Гордей уже открыл рот.
И я поняла: сейчас он скажет что-нибудь гладкое, временное, удобное, что потом будет разъедать дочерям мозг, как кислота.
— Потому что ваш отец решил, что нам с вами будет “удобнее” жить отдельно, — сказала я раньше него.
— Влада, — тихо предупредил он.
— Нет, Гордей. Хватит.
Девочки смотрели на нас.
И в этот момент я вдруг поняла:
это и есть его настоящий расчет.
Не просто вышвырнуть.
А сделать все при них.
Так, чтобы я либо молчала и проглатывала, либо становилась “мамой, которая снова устраивает скандал”.
Я выпрямилась.
— Девочки, соберите самое важное. Сегодня мы уезжаем к бабушке.
Поля раскрыла рот.
Тася сразу задрожала губами.
Мира просто смотрела на отца.
— Поняла, — сказала она за всех.
Именно старшая пошла первой.
Не задавая больше вопросов.
Не споря.
С прямой спиной.
Гордей смотрел, как дочери поднимаются по лестнице, и я впервые увидела у него в лице что-то похожее на настоящую, живую ярость.
Не потому, что он потерял дом.
А потому, что потерял момент полного контроля над сценой.
— Ты только что настроила их против меня, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Ты только что сделал это сам.
--
  
Глава 12
 
В ту ночь мы уехали к моей матери.
Не героически.
Не с полной машиной красивых чемоданов и финальной музыкой освобождения.
А с детскими рюкзаками, коробкой лекарств, ноутбуком, двумя пакетами одежды и Полиной, которая всю дорогу рыдала, что забыла свою любимую пижаму с лисой.
Тася сидела, вжавшись в сиденье, и молчала так, будто боялась открыть рот — и тогда наружу польется слишком много всего.
Мира держалась.
Но только до дома матери.
Как только за нами закрылась дверь, она развернулась ко мне и спросила:
— Он нас тоже выгонит, если мы будем не такими, как ему нужно?
Вопрос ударил так точно, что я не сразу вдохнула.
Мать взяла Полю на руки и унесла наверх.
Тася ушла за ней.
Мы остались вдвоем в прихожей.
— Нет, — сказала я.
Мира смотрела на меня с тем взрослым недоверием, которое появляется в детях слишком рано, если взрослые однажды слишком сильно врут.
— А если бы у тебя был мальчик, он бы так не сделал?
Я закрыла глаза на секунду.
Господи.
Вот и оно.
То самое заражение.
То, чего я боялась больше всего.
Его грязная мужская жажда уже начала прорастать в моих дочерях вопросом об их собственной достаточности.
— Слушай меня внимательно, — сказала я и подошла к ней вплотную. — То, что делает твой отец, не имеет никакого отношения к вашей ценности. Ни-ка-ко-го. Слышишь?
Она кивнула.
Но глаза у нее были уже мокрые.
— Тогда почему мне кажется, что нам все время было мало? — прошептала она.
И вот тут я впервые за все это время расплакалась при ребенке.
Не красиво.
Не страшно.
Просто слезы пошли сами, потому что сил держать внутри все больше не осталось.
Я обняла Миру.
Она уткнулась мне в плечо.
И мы стояли так в полутемной прихожей, две женщины — большая и еще почти маленькая — которых один и тот же мужчина только что попытался измерить по шкале своей внутренней пустоты.
Позже, когда девочки уснули, я сидела на кухне матери в старом халате и смотрела на собственные руки.
Большие.
Полные.
Сильные.
Руки, которыми я принимала роды.
Гладила дочерей.
Готовила еду.
Держалась за руль.
Обнимала мужчин.
Прощала.
Терпела.
Работала.
И вдруг впервые за долгое время подумала о своем теле не как о недостатке и не как о ресурсе для других — мужа, детей, пациентов.
А как о себе.
Гордей слишком долго делал из моего тела аргумент.
Сначала — вожделенный.
Потом — удобный.
Потом — обвинительный.
После третьих родов он стал касаться меня иначе.
Не холодно.
Хуже.
Как будто знает, что это уже навсегда его территория, и она никуда не денется.
Иногда желал.
Иногда нет.
Иногда говорил:
— Ты у меня настоящая.
А иногда, в особо злые месяцы, мог бросить:
— Ты бы хоть немного за собой следила, Влад.
Я тогда смеялась.
Отшучивалась.
Прятала боль под халатом, ужином, работой, новыми бюстгальтерами и диетой, которой хватало на три дня.
Теперь все это вставало в голове как система.
Он любил мою полноту, пока она была частью его удовольствия.