Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ)

И презирал ее, когда она переставала обслуживать его представление о победе.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Гордея.
Вернись домой. Не ломай детям психику окончательно.
Я смотрела на эти слова очень долго.
Потом медленно набрала ответ.
Дом — это не место, откуда мать выносят коробками.
Отправила.
Через секунду пришло новое:
Ты еще придешь просить.
И вот здесь, читая экран в кухне матери, среди банок с вареньем, детских кружек и запаха вчерашнего пирога, я вдруг почувствовала не страх.
  
Холодную, ясную, окончательную ненависть.
Потому что только очень испорченный властью мужчина может смотреть на женщину, у которой отнял дом, воздух, деньги, брак и нормальную жизнь, — и все равно верить, что она приползет обратно не потому, что любит, а потому, что ей больше некуда.
Я не ответила.
Только выключила телефон и посмотрела в окно, где в черном стекле отражалась крупная, усталая, взрослая женщина с покрасневшими глазами.
И впервые за много лет не захотела стать меньше.
Продолжаю роман тем же блоком.
--
  
Глава 13
 
Утром после переезда к матери я проснулась от чужой тесноты.
Не физической — дом у нее был достаточно большой, чтобы разместить нас всех. Тесно было внутри. В груди. В голове. В коже. Как будто за одну неделю жизнь так резко сменила форму, что психика еще не успела под нее растянуться и теперь везде жало.
Мать уже была на кухне.
Поля спала, раскинувшись поперек дивана в гостевой.
Тася, как всегда в стрессе, ушла в температуру — щеки горели, губы сухие.
Мира сидела у окна в моей старой школьной футболке, которую нашла в бабушкином комоде, и смотрела на двор так, будто оттуда мог прийти кто-то очень плохой.
Мне на секунду стало стыдно.
Не за себя.
За то, что моим детям уже знаком этот взгляд.
— Завтракать, — сказала мать таким тоном, будто мы не беженцы из красивого дома заммэра, а просто семья, у которой обычное сложное утро.
Иногда только такая бытовая жесткость и спасает.
Я села за стол, обняла кружку с чаем ладонями и включила телефон.
Десятки сообщений.
От Инессы.
От свекрови.
От секретаря Гордея.
От неизвестных номеров.
Пропущенные.
И, конечно, от самого Гордея.
Последнее было отправлено ночью:
Не втягивай девочек в это дешевое бегство.
Дешевое бегство.
Как же он любил приписывать низость не своим поступкам, а чужому сопротивлению.
Я не ответила.
Зато увидела сообщение от Елены Павловны, заведующей:
Влада, нужно приехать. Срочно.
Сердце неприятно сжалось.
Я уже знала: ничего хорошего срочные вызовы с работы в такие периоды не приносят.
— Что? — спросила мать, заметив мое лицо.
— Роддом.
— Он уже полез туда?
— Видимо.
Мира подняла глаза.
— Ты поедешь?
— Да.
— А мы?
Я подошла к ней, коснулась щеки.
— Вы остаетесь здесь. С бабушкой. До школы я пока вас не отправлю.
Она кивнула слишком быстро.
Будто даже этому не возражала — лишь бы я не оставляла их снова без схемы.
В роддоме меня ждали не в кабинете заведующей.
В конференц-комнате.
Это всегда плохой знак.
Там уже сидели Елена Павловна, главврач и какая-то незнакомая женщина в строгом бежевом костюме с папкой на коленях. Такие женщины не работают руками. Они работают последствиями.
— Проходите, Влада Сергеевна, — сказала главврач слишком официально.
Я села.
Медленно.
Не спрашивая, кто эта дама.
По ее лицу уже все было ясно: контроль, проверка, комиссия, что угодно, только не разговор о пациентах.
— В связи с поступившей жалобой, — начала женщина в бежевом, — мы вынуждены провести внутреннее разбирательство по поводу вашего поведения в отношении пациентки Миланы Сергеевны Тумановой.
У меня на секунду пересохло во рту.
Жалоба.
Разумеется.
Все началось.
— Какая именно жалоба? — спросила я.
Женщина раскрыла папку.
— Указывается, что после завершения родов вы якобы вступили с пациенткой в личностный конфликт, допустили эмоциональное давление, нарушили этические нормы и создали в послеродовом отделении нездоровую обстановку.
Я слушала этот канцелярский яд и чувствовала, как внутри поднимается не страх, а почти уважение к масштабу мерзости.
Именно так.
Не “жена врача узнала об измене мужа”.
Не “муж пациентки оказался супругом врача”.
Нет.
Врач эмоционально нестабилен и нарушает этику.
Идеально.
— Ясно, — сказала я.
— Вы хотите дать объяснения? — спросила женщина.
Я посмотрела сначала на нее.
Потом на главврача.
Потом на Елену Павловну.
— Да, — ответила я. — Хочу. Под запись.
Они переглянулись.
Не ожидали.
— Под запись? — переспросила женщина.
— Да. С полной фиксацией того, что пациентка, о которой идет речь, является любовницей моего мужа и матерью его новорожденного сына, о чем я узнала после оказания медицинской помощи. И что после этого ко мне уже приезжала семья мужа, а сейчас, видимо, начата попытка вывести меня из профессии через этику.
В комнате стало тихо.
Главврач побледнел.
Женщина в бежевом на секунду опустила глаза в папку, как будто там могла внезапно появиться другая реальность.
Елена Павловна прикрыла веки.
— Простите... — начала комиссионная женщина.
— Нет, — перебила я. — Это вы простите. Но если меня пытаются раздавить, делая вид, что речь о медицинской этике, то давайте не играть. Я врач. Я приняла тяжелые роды профессионально и безупречно. Все остальное — личная месть мужа.
Собственный голос звучал удивительно спокойно.
Как у кого-то другого.
Сильнее.
Холоднее.
Умнее.
— Нам нужно будет изучить все обстоятельства, — сказала женщина.
— Изучайте, — кивнула я. — Но тогда изучайте и источник жалобы. И временную связь с моим бракоразводным конфликтом. И участие в этом лиц, аффилированных с администрацией города.
На слове “администрация” главврач заметно занервничал.
Вот и хорошо.
Пусть нервничают все.
Хватит нервничать только мне одной.
--
  
Глава 14
 
На выходе из роддома меня ждал Гордей.
Не в машине.
Не в кабинете.
Прямо у главного входа, как человек, уверенный, что может занимать собой любое пространство, пока ему это нужно.
Темное пальто, руки в карманах, лицо спокойное.
Только по глазам я сразу поняла: он уже знает, что я не стала тихо соглашаться на отстранение и не расплылась по стулу в слезах перед комиссией.
Я остановилась в трех шагах от него.
— Красиво, — сказала я.
— Что именно?
— Жалоба. Комиссия. Этические нормы. Очень чисто.
Он даже не моргнул.
— Ты правда думаешь, что все в мире делается по моей команде?
— Нет. Просто все, что бьет по мне, почему-то удивительно удачно ложится в твой интерес.
Гордей чуть наклонил голову.
— Ты сейчас не в той форме, чтобы работать с женщинами в роддоме.
— А ты, видимо, в прекрасной форме, чтобы оплодотворять пациенток и ломать матерей своих детей.
Он выдохнул.
Почти устало.
— Влада, я приехал не ругаться.
— А что? Заботиться?
— Договориться.
Я едва не рассмеялась.
— Ты удивительно верен себе. Даже на пепелище все равно хочешь “договориться”.
Он сделал шаг ближе.
Не вторгаясь.
Почти уважая расстояние.
И вот это почти было хуже всего — когда насилие надевает на себя вежливость.
— Поехали поедим, — сказал он. — Спокойно поговорим.
— Нет.
— Ты даже не даешь шанс...
— Нет, Гордей. Шанс был до Миланы. До сына. До роддома. До коробок в холле. До комиссий. До того, как мои дети впервые увидели, что дом может выплюнуть их мать.