Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Он поднялся, когда мы с метрдотелем подошли к столу, и элегантно поцеловал воздух над моей ладонью в перчатки. Я села на угодливо отодвинутый стул, но не сказала ни слова, пока мы не оказались одна. Все всматривалась в лицо старого знакомого, отмечая несколько новых морщин и общую усталость. Путь был неблизким, особенно для человека немолодого.
Нет, решительно, в Петербург Ивана Григорьевича могло привести что-то очень срочное. Неотложное. И неприятное.
  
Он сделал заказ для нас двоих: я даже не вслушивалась. Не могла сосредоточиться ни о чем.
— Прекрасно выглядите, Оленька, — заговорил князь Барщевский, когда официант, наконец, оставил нас вдвоем.
— Благодарю, Иван Григорьевич.
— Расцвели, похорошели, — почти с отеческой заботой продолжил он. — Я говорил, что Северная Пальмира вам будет к лицу.
Нервно улыбнувшись, я расправила на коленях белоснежную салфетку.
Да. Без помощи князя Барщевского я ни за что не оказалась бы в месте, в котором была сейчас. Он придумал мне историю, выхлопотал новые документы, через старые связи направил к нужным людям... И он поверил в меня, в конце концов. Потому что был человеком прогрессивных взглядов.
— Как вы? Как домочадцы? Как Машенька? — чтобы отвлечься, я принялась забрасывать его вопросами.
Мы договорились, что первое время я не буду писать. И встречаться не будем. Оттого и не знала последних новостей.
— Живут и здравствуют, — коротко отозвался он и замолчал, потому как к столику подошли два официанта с подносами и принялись расставлять напитки.
— Сбитень для вас, Ваше сиятельство, — раскланялись они.
Несмотря на внутреннее волнение, я не смогла подавить улыбку. Иван Григорьевич не изменял себе в любви к исконно русским напиткам.
— Чай для вас, мадемуазель. С чабрецом, лимоном, медом, вареньем и кусковым сахаром.
Я не стала исправлять обращение ко мне.
— Давайте перейдем к делу, Оленька. Я дернул вас с места запиской не для разговора о домашних, — князь Барщевский мягко на меня посмотрел, и чувство, словно все мои внутренности связали узлом, лишь усилилось. — В наш городской архив поступило прошение, Оленька. Кто-то из Министерства народного просвещения желает знать всё о прошлом мадам Воронцовой.
— Вот как, — смогла выговорить я и сжала чашку. — Что же, мы были к этому готовы, не так ли?
— Безусловно, — все также ласково кивнул Иван Григорьевич, и моя тревога отправилась на новый виток.
Неспроста он так со мной разговаривал!..
— Тогда в чем дело, Иван Григорьевич? Не томите, — произнесла я, глядя ему в глаза.
— На первое прошение ответ был дан, но затем пришло второе. Его получили на днях, и я сразу выехал к вам. Просят выписку из метрической книги*. Вашей, Оленька.
Хорошо, что я сидела.
— Но вы же можете ответить, как мы уговаривались? Что все документы сгорели в пожаре и были утрачены, ничего не смогли восстановить?
— Конечно. И время потянем; все как полагается, — князь Барщевский уверенно кивнул. — Но столь повышенный интерес к вашей судьбе меня встревожил. Потому и прибыл незамедлительно.
— Благодарю вас, — сумела выдавить из себя и усилием воли разжала стиснутые на стуле пальцы.
Их уже начало сводить судорогой.
— Кому же вы успели стать костью в горле? — спросил Иван Григорьевич.
У меня же вместо ответа вырвался нервный смешок
— Многим...
— Я вас предупреждал, Оленька. Просто вам не будет. Загрызут.
— Предупреждали, — отозвалась я эхом.
Официанты принесли закуски, и наш разговор был вновь поставлен на паузу. Пока перед нами расставляли тарелки, я помассировала двумя пальцами переносицу, пытаясь сосредоточиться.
— А можно ли узнать, кто отправлял прошения? — спросила первым делом, едва мы вновь остались наедине.
— Можно, конечно, — чуть снисходительно усмехнулся Иван Григорьевич. — Да только подписаны они какой-то мелкой сошкой. Подлинного интересанта так не выявить. У вас есть кто-то на примете? — он участливо взглянул на меня, и в глазах защипало.
Впервые за долгое время я немного выдохнула и расслабилась. Князь Барщевский был в курсе моей истории — почти всей, кроме той части, которая могла привести меня в дом для душевнобольных. И сейчас не было нужды держать лицо и притворяться, но и все мои страхи и тревоги были словно обнажены, и чувства обострились до предела.
— Князь Мещерин. Профессор Лебедев. Александр Петрович Вяземский, — вздохнув, принялась перечислять я. — Рос... — я запнулась и замолчала, но все же заставила себя продолжить. — Тайный советник Ростопчин.
Князь Барщевский приподнял брови, что означало наивысшую степень удивления.
— Сын Николая Васильевича? Я думал, он в Париже... — произнес негромко себе под нос.
— Вы его знаете? — спросила быстро, а сама задержала дыхание и даже не почувствовала.
— Знаю? — Иван Григорьевич задумался. — Пожалуй, нынче уже нет, но я был дружен с его покойным батюшкой. Тогда мы еще жили в имении, как и Ростопчины. Можно сказать, были соседями.
Правду говорят, что Москва и Санкт-Петербург — две больших деревни, где все со всеми знакомы.
— А после... кхм... смерти Николая Васильевича с сыном его встречался всего пару раз, да, — глаза князя Барщевского влажно заблестели.
Видно, нахлынули воспоминания о временах, когда он был моложе, и все казалось проще.
— Отчего вы так странно замялись, Иван Григорьевич? Когда упомянули смерть своего друга?
Можно было бы списать все на излишнюю сентиментальность Барщевского, но я была уверена, дело в другом. Князь был человеком старой закалки, едва ли его могло расстроить то, что случилось очень, очень давно.
— Ах, Оленька, вы же не можете этого знать, совсем запамятовал я, — он бегло улыбнулся. — Николай Васильевич, если говорить по-простому, спился. Пил горькую последние три года и умер. Плоть не выдержала...
— Боже мой, — вырвалось у меня невольно.
Смерть родителя — это и так непросто, а еще такая… страшная. Ведь человек буквально сам себя загнал в могилу, а его сын был свидетелем, не способным ни на что повлиять.
— Впрочем, мы отвлеклись, — Иван Григорьевич откашлялся. — Каким же образом с князем Мещериным и господином Тайным советником оказались знакомы вы, Оленька?
Очень кратко я пересказала события последних недель, начиная со дня, когда Лебедев объявил мне о скором появлении в Университете специально созванной комиссии.
— Хм... — внимательно выслушав меня, протянул Иван Григорьевич. — Весьма, весьма любопытно. И опасно для вас, Ольга Павловна.
— Я знаю... — вздохнув, отозвалась я и скомкала салфетку.
— Но кто предупрежден, тот вооружен, верно? — князь едва ли не подмигнул мне, пытаясь подбодрить. — Ничего непоправимого нет, про метрические книги дадим ответ, что все уничтожил пожар. Если же не успокоятся и направят третье прошение в Москву... что же, тогда и будет думать. Благо страна у нас обширная, а дела ведутся... скверно. Непорядок в бумажках никого не удивит.
Я кивнула, потому что Барщевский ждал от меня какой-то реакции, но его слова никак не уняли тревогу, что холодной, липкой змеей притаилась в груди.
В четверг, на который была назначена лекция Великого князя Кирилла Николаевича, я проснулась около пяти утра из-за волнения. И не только из-за того, что я, по сути, встречусь с живым Романовым — эта мысль даже спустя три года вызывала трепет. Многое накопилось. После ужина с Иваном Григорьевичем я ходила сама не своя. Это заметили и Настасья с Мишей, и слушательницы на лекциях.
Как назло, князь Мещерин исправно посещал все последние занятия перед каникулами, и прощальное впечатление я оставила неудовлетворительное. Впрочем, я сделала все, что было в моих силах. Князь невзлюбил меня с самой первой встречи, и две лекции ничего не могли исправить.
  
Поэтому утро четверга я встретила с тревогой и тошнотой, из-за которой смогла впихнуть в себя лишь кусок хлеба. Другая пища просто не лезла в горло. Живот сжался до размера наперстка, внутренности скручивало и сжимало. Пришлось выпить крепкого чая с сахаром, чтобы не упасть в обморок в разгар лекции.