Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Женщины замолчали, когда я подошла, и обменялись выразительными взглядами. Выглядели они как заговорщицы.
— Ольга Павловна, — кашлянув, начала княгиня. — Такие вещи при всех не обсуждают, но иного шанса может не выпасть. — От итогов проверки, которая началась столь неожиданно для всех нас, очень многое зависит. В Министерстве обещали, что если ваш курс лекций пройдет гладко, то рассмотрят возможность допустить к преподаванию и Анну Николаевну.
  
Головина бросила на меня кислый взгляд. Я уже поняла, что не нравилась ей гораздо сильнее, чем могла предположить.
— Но теперь ветер с попутного изменился на встречный, — вступила баронесса. — Господа Победоносцев и Толстой лютуют, пока Государь в поездке по Европе. Нужно держать ухо востро, Ольга Павловна. Состав Комиссии не оставляет надежд: за вас взялись всерьез.
— И мы готовы оказать всестороннюю поддержку, — слово вновь перехватила княгиня Хованская. — Помните: мы союзницы, а не соперницы и не судьбы. Если возникнут какие-либо трудности — обязательно нам дайте знать, будем все решать сообща.
Я уже поняла, что напрасно утаила тогда халатность Лебедева по отношению к заявлениям девушек. Быть может, если бы поделилась, то из ошибки профессора можно было бы получить и что-то полезное для нас.
Наверное, слишком сильно привыкла врать и скрывать правду ото всех, даже от тех, кого не могла заподозрить в злом умысле.
Пора меняться и менять этот подход.
— Благодарю вас, — сказала я прочувственно.
Даже в глазах защипало.
— Ну-ну, дамы, отставить сантименты, — голосом настоящего генерала строго обрубила мадам Трубникова. — Вы лучше, голубушка, подумайте хорошенько и скажите, какие трудности есть прямо сейчас. И выкладывайте все без утайки.
— Кроме князя Мещерина, который посещает теперь мои лекции и всячески их саботирует? — я усмехнулась, раздумывая, о чем бы рассказать.
— А господин Ростопчин? — вдруг спросила баронесса, сощурившись.
Не знаю, почему, но мне показалось, что у нее с Тайный советником личные счеты.
Я рассеянно и искренне пожала плечами.
— Не могу сказать про него ничего. Он кажется мне темной лошадкой.
— Глядите в оба, чтобы не оказался Троянским конем, — хмыкнула баронесса, отчего затрясся ее второй подбородок.
Мои выводы чуть позже подтвердила мадам Трубникова, которая обратила ко мне, когда баронесса Энгельгардт отошла, чтобы переговорить с другими женщинами.
— Не обращайте внимания на Софью, — шепнула она, — у нее с господином Ростопчиным старые личные счеты.
— Какие же? — невольно поинтересовалась я.
Мария Васильевна проницательно прищурилась.
— Все забываю, голубушка, что вы довольно долго жили вдали от двух столиц, потому-то все светские сплетни обошли вас стороной. Баронесса дочку за него сватала, а господин Ростопчин отказал, вот и все.
— Кого же он предпочел?..
Мадам Трубникова от души расхохоталась.
— Никого. С такой маменькой впору бобылем до конца жизни остаться.
— Почему же? — искренне удивилась я.
— Ох, милая моя, — но собеседница лишь загадочно покачала головой, махнула рукой и ушла, оставив флер недосказанности.
Гостеприимный особняк княгини Хованской я покинула уже ближе к вечеру. Из текущих забот и проблем поделилась, во-первых, тем, что взялась опекать Мишу, во-вторых, рассказала про Зинаиду — хорошенько поразмыслив. Правда, о полковнике Оболенском и нашей с ним небольшой слежке умолчала. Получила множество толковых советов, и Варвара Алексеевна обещала похлопотать, чтобы документы на Мишу побыстрее оформили и мальчика можно было устроить в гимназию или пансион.
Про Зинаиду посоветовали не волноваться. Как выяснилось, такие горячие головы сейчас были в любом классе любой гимназии, но до каких-то «настоящих дел» никогда не доходило, больше любили разглагольствовать и вступать в громкие дебаты, обязательно на публике, привлекая внимание к своей персоне.
Это меня немного успокоило, но не до конца. Какая-то нервозность все же сохранилась.
Когда экипаж остановился у доходного дома, и я вышла, мечтая лишь побыстрее оказаться в постели, то была застигнута врасплох нежеланным гостем. И поняла, что сладкие грезы о кровати придется ненадолго отложить.
Прямо во дворе, прохаживаясь перед парадным крыльцом, вышагивал из стороны в сторону полковник Оболенский. Глупо было притворяться, что я не понимала, к кому он явился.
— Добрый вечер, Лев Васильевич, — я решительно направилась к нему, не став затягивать.
Он чуть обомлел, увидев меня, но быстро справился с собой и вытянулся по струнке.
— Доброго вечера, Ольга Павловна, — отрапортовал по-военному, словно старшему на плацу докладывал.
Мы застыли в тишине. Боковым зрением я ловила заинтересованные взгляды швейцара Степана, который изо всех сил делал вид, что вовсе за нами не подсматривает. Полковник явно ждал приглашения подняться в квартиру, но я не собиралась его приглашать. Выводы о нем я уже сделала, мне было довольно того, как взрослый мужчина повел себя по отношению к тому, кто слабее, к мальчишке, который не посмеет ни ответить, ни увернуться от удара.
Я знала, что для этого века такое поведение было в порядке вещей. Но сама не собиралась мириться с подобным, как и терпеть в своем окружении людей, для кого это было нормой.
— Не пригласите войти, Ольга Павловна? — проницательно хмыкнул Оболенский, наигравшись в «молчанку».
— Я очень устала, Лев Васильевич, — честно призналась я, — и хочу отдохнуть, еще завтра утром у меня лекции. Вы что-то хотели? — совсем уж невежливо поторопила его.
По лицу полковника прошла судорога. Он сжал челюсти до зубовного скрипа.
— Я приехал извиниться, мадам Воронцова, — сухо произнес он. — За то, что вчера был немного груб.
Немного груб.
Я с трудом сдержать, чтобы не присвистнуть по-простецки. Так он определил ту безобразную истерику, которую закатил в прихожей моей квартиры.
— Мне вы практически не грубили, — сказала я очень ласковым и одновременно очень злым голосом. — А вот моему воспитаннику — да.
Полковник сперва прищурился, словно не поверил услышанному. Или, быть может, решил, что я шучу, но поскольку улыбки на моих губах не наблюдалось, очень быстро он вскипел и побагровел лицом.
— Я потомственный военный, гвардейский полковник, Ольга Павловна! — загремел он и мгновенно привлек внимание зевак со всего внутреннего дворика. — Я не стану извиняться перед безродным щенком!
Это было ожидаемо. Ожидаемо, но все равно грустно.
— Тогда нам не о чем с вами больше говорить, Лев Васильевич, — я вздохнула и развернулась к подъезду. — Всего хорошего.
Не успела шагу ступить, как почувствовала железную ладонь на своем запястье. Ненавидела, когда грубо хватали за руки и удерживали!
Я обернулась вполоборота и холодным взглядом окинула полковника.
— Отпустите меня.
— Смотрите, Ольга Павловна, как бы ни пришлось потом жалеть, — процедил он разгневанно. — Не будьте дурой.
— Отпустите, — повторила я и потянула на себя руку.
Рукав платья жалобно затрещал, потому что Оболенский хватку по-прежнему не ослаблял. Краем глаза заметила, как в нашу сторону шагнул швейцар, и коротко мотнула головой. Пока справлюсь сама.
— Вы совершаете ошибку, — полковник все же отпустил меня и сжал кулаки.
— Не думаю, — взглянув на него напоследок, процедила сквозь зубы и поспешила в парадную.
На своем этаже отдышалась, прижавшись к стене, прежде чем войти в квартиру. Но и Настасья, и Миша все равно заметили и неестественно бледное лицо, и взволнованный румянец.
Оговорилась усталостью и плохим самочувствием.
  
Утром же, оставив мальчику заданий на целый день, собралась в университет. И впервые без особого предвкушения, неприятная стычка с полковником оставила горькое послевкусие. Хотелось забыть ее побыстрее и выбросить из головы, но не получалось, и я возвращалась к ней раз за разом. Его последние слова по-прежнему звенели в ушах. Я понимала, что в нем говорила гордость задетого мужчина, но ощущала некую тревожность.