Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)
Но, видать, не судьба.
Капитан, решив срезать одну излучину и крепко просчитался. Раздался глухой скрежет, палуба содрогнулась, и катер, дернувшись последний раз, встал. Следом за ним по инерции, с противным хрустом, на песчаную отмель навалился груженый плашкоут.
Из окна капитанской рубки донесся петровский загиб, от которого уши в трубочку сворачивались. Интересно, у него родственник на «Костроме» не служит? Больно уж похоже вышло.
— Приплыли, вашу…! — рявкнул капитан, свешиваясь по пояс за борт. — Катер на юру, а плашкоут наглухо зарылся! А ну, братцы, товсь! Будем завозной отдавать, иначе никак!
Команда сработала споро. Видать, дело для них привычное.
Матросы мигом спустили на воду лодку, погрузили на нее тяжеленный завозной якорь и, отталкиваясь шестами, потащили к глубине, разматывая толстый пеньковый канат.
Остальные матросы вместе с кочегарами попрыгали прямо в ледяную воду. Их задача была самой трудной. Как я понял, им, упершись в борта плашкоута, нужно было раскачать его и стронуть с места.
По сигналу капитана «полный назад» на корме с воем закрутился барабан паровой лебедки, наматывая канат и подтягивая катер к заведенному на глубине якорю. Плицы бешено зашлепали по воде, вздымая грязную пену. Трос натянулся, как струна, в стороны с него полетели брызги.
— И-и-и… Раз! Взяли! Навались! — перекрывая рев машины, орал капитан.
Ноги матросов скользили. Один свалился в воду, тут же поднялся, матерясь и отплевываясь. Машина ревела на пределе сил, выпуская из трубы клубы черного дыма. Минут через двадцать этого ада плашкоут наконец вздрогнул и нехотя вышел на глубину.
Замерзших матросов, стучавших зубами от холода, встретили с шерстяными одеялами и горячим чаем. Они раздевались прямо на палубе, скидывая промокшую одежду, кутались в одеяла и получали по парящей кружке, куда по команде капитана щедро плеснули водки для сугреву.
На третьи сутки мы наконец выбрались из извилистой Сунгачи на широкие просторы Уссури. Интересно, если тут в весеннее половодье проход так затруднен, то что в обычные летние месяцы творится?
К вечеру капитан пришвартовал пароход в тихом, безветренном затоне, поросшем густым тальником. Течение здесь замедлялось, образуя глубокую темную заводь.
Солнце уже зашло, а я сидел у борта, наслаждаясь ночной тишиной, когда заметил матроса, которого все звали просто Илькой. Он был из полукровок: отец русский переселенец, мать гольдячка.
Жилистый и крепкий метис. От матери ему достались чуть раскосые глаза, смуглая кожа и любовь к тайге, от отца русская удаль и крепкий характер.
Илька знал эту реку как свои пять пальцев. Сейчас он спускал на воду лодку-долбленку, в которой уже лежала длинная острога. Зубцы ее он правил еще днем.
— Рыбалить? — спросил я, свесившись с борта.
Илька поднял взгляд, блеснув в темноте белками глаз.
— На лучок пойду. Подсобишь с веслом на корме, Андрей?
— А-а давай, самому интересно, — сказал я, перемахивая через борт на корму долбленки.
Я взял короткое весло-гребок, а Илька на притороченной к носу железной решетке-«козе» разжег смолье. Яркое трескучее пламя осветило темную воду на несколько метров вокруг.
Мы двигались бесшумно. Я осторожно опускал гребок в воду, направляя лодку вдоль берега. Глянув за борт, поразился тому, как хорошо освещается дно. Видно было даже песчаные наносы и темные заиленные топляки.
Илька замер на носу, держа острогу наготове. Потом подал мне знак. Я медленно вытащил весло из воды и сам попытался вглядеться в глубину.
Из-под здоровенного, чернющего топляка в паре саженей от нас, в круг света медленно вплыла рыбина. Таких отродясь не видывал. Широкая, покрытая желто-бурыми пятнами, с огромной пастью и шипами на спине.
Она стояла в воде, непрестанно шевеля плавниками, видимо завороженная светом. Острога Ильки молниеносно ушла вниз, он даже не замахивался. Вода забурлила, долбленку качнуло так, что я едва не сверзился за борт. Илька уперся коленом и одним рывком выкинул добычу на дно лодки.
Рыбина судорожно забилась, царапая шипами дерево и ударами хвоста по борту нарушая ночную тишину.
«Твою ж… Полпуда не меньше», — подумал я, широко открыв глаза, после чего коротким ударом весла по голове угомонил добычу.
Начался азарт. Это даже не рыбалка, а охота какая-то. Я перегнулся через борт, вглядываясь в дно.
— Илька, гляди! — зашептал я. — Вон, левее топляка, еще одна. Чуть поменьше, но тоже гожая, бей ее!
Но Илька, улыбнувшись, спокойно опустил острогу и сел на дно лодки.
— Хватит нам, Андрей, — сказал он. — Одну взяли, и будет.
Я чуть разочарованно выдохнул, но спорить не стал и развернул лодку обратно.
* * *На следующий день катер снова шел вниз по Уссури, оставляя за кормой пенную полосу. Ближе к полудню Илька отыскал меня на палубе. В руках он держал две здоровые миски, от которых шел ароматный запах запеченной рыбы.
— Держи, Андрей. — Одну он с улыбкой протянул мне. — Наша вчерашняя ауха.
Мы устроились на краю палубы, свесив ноги над бегущей за бортом речной водой. Рыба оказалась сочная и чуть сладковатая.
— Илька, а рыбалка-то знатная вышла, — пробормотал я с набитым ртом. — Там же, левее топляка, еще одна стояла, не меньше этой. Отчего ты ее бить не захотел?
Метис не спеша прожевал и взглянул в сторону маньчжурского берега.
— Хватит нам одной, Андрей, — спокойно ответил он. — Жадничать плохо, река все помнит. Возьмешь лишку, в следующий раз без добычи тебя оставит или накажет.
— Мой дед по матушке шаман, меня в том твердо наставлял, а в стойбище его все слушают. Он строго-настрого наказывал брать у хозяина реки только то, что сразу съесть сможешь. А большее уже грех.
Илька откусил кусочек и продолжил, пережевывая:
— Дед говорит, у каждого зверя и каждой рыбы свой дух-охранитель есть. Если его разозлить, он удачу навсегда отберет. И на реке, и в тайге закон один, Андрей. Кто из жадности берет, тот должником становится. Оттого ваших старателей да купцов так часто медведи ломают, еще и амба забирает тех, кто меры не знает. Запомни это накрепко.
Простые слова метиса, донесшего до меня науку своего деда-шамана, прочно засели в голове. Илька споро поднялся, подхватил пустые миски и, улыбнувшись, вернулся к своим обязанностям.
* * *Мы шли вниз по Уссури, то и дело заходя в маленькие прибрежные поселки, казачьи станицы и какие-то еще хутора, буквально на несколько дворов. На четвертый день, ближе к полудню пришвартовались в станице Козловская, где в итоге и провели практически весь день. Я с удовольствием сошел на берег, походил по станице, размял ноги и посмотрел, на бойкую торговлю.
До Лончаково оставалось каких-то тридцать верст хода. И когда капитан катера объявил, что, ночевки в Козловской не будет. Я, конечно, обрадовался, по тому как два-три часа, и наконец-то окажусь на месте. По словам капитана, он хотел дойти до Лончаково затемно. Там встать на ночевку, а уже ранним утром со свежими силами приказчик займется торговыми делами.
В общем, вечером мы отчалили и отошли вниз по реке верст на десять, когда я понял, почему капитан на самом деле решил идти в ночь. Катер плавно изменил курс и стал причаливать к маньчжурскому берегу. Вскоре впереди показалась та самая дровница, к которой приказчик подвязался довести панты еще Турьем Роге. Вот оно как, выходит решили вечером, не привлекая, все сгрузить.
Из-за поленницы появился старый китаец, приветливо помахал нам и указал, куда швартоваться.
Катер сбросил ход и мягко ткнулся носом в глинистый берег, который в этом месте возвышался над нашим бортом примерно на полсажени. Матрос на носу бросил канат подскочившему китайцу средних лет.
Тот проворно накинул швартовый конец на вкопанный столбик. И когда течение расположило борт катера параллельно берегу, на него с глухим стуком легли широкие деревянные сходни.