Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)

Именно там я увидел в деле двух молодых казаков, что недавно помогали нам с Андреичем латать крышу. Жилистый Егор, казавшийся до того веселым балагуром, в седле преобразился до неузнаваемости.
Под восторженный рев толпы он показал умение в джигитовке. Легко свесился до самой земли и на полном скаку подхватил оброненную папаху. Следом, поджав пятками коня, выхватил шашку и, привстав на стременах, с горячим азартом принялся за рубку. Клинок свистел в воздухе, и ивовая лоза срезалась одна за другой. Молчаливый, кряжистый Прохор на публике не красовался.
  
Но в этот день тоже показал себя. Пустив коня рысью, он размеренно заходил на цель и рубил. Туго связанные пучки мокрой лозы, выставленные на деревянных чурбаках, разлетались надвое от каждого выверенного движения. Срез оставался гладким, что говорило и о силе руки, и о правильно поставленном ударе.
Шермиции отшумели ближе к вечеру, когда солнце начало медленно садиться за серые сопки маньчжурской стороны. Станичники расходились по домам, из открытых окон тут и там доносились застольные песни.
Добрый праздник вышел. Жаль только, что не смог встретить его в кругу своей семьи. Но раскисать не будем. Будет у меня своя семья. Будет, какие мои годы!
Через несколько дней, идя из лавки вместе с Виталием Андреичем, я зацепился взглядом за приземистое здание из красного кирпича, с узкими окнами-бойницами и тяжелыми железными дверями. Заметив мой интерес, Поправко усмехнулся и пояснил:
— Приметил, гляжу, Андрюха? Это наш окружной цейхгауз, считай сердце обороны всего станичного округа. Тут на казенном учете, под замком все самое важное хранится: порох, свинец, винтовки да патроны. Если, не дай Бог, из-за кордона набег случится, все вмиг здесь под ружье встанут.
Понимая, что мое временное пребывание в станице рано или поздно закончится, я решил заняться ремонтом снаряжения. Денег у меня еще оставалось достаточно. Почти и не тратил. Выбрал день и направился по местным лавкам.
Щегольские сапоги с блестящими голенищами и суконные чекмени, выставленные напоказ, я сразу обошел стороной. Такие вещи лучше заказывать по размеру. Да и моя черкеска со штанами еще послужат.
А вот мимо лавки шорника пройти не смог. Перво-наперво сторговал добротный кожаный патронташ на широком ремне, а к нему прикупил свежие ремешки для портупеи на замену.
Простые нитки взял у лавочника, что торговал яркими платками да всяким добром для рукодельниц. Тут меня окликнули звонкие девичьи голоса. Две молодые дивчины в ярких платках, разложив на прилавке цветные ленты да тесьму, весело подтрунивали:
— Ой, гляди, Настасья, какой строгий казак к нам пожаловал! — задорно подмигнула одна, поправляя русую косу.
— Почто, служивый, хмуришься, словно маньчжура в кустах высматриваешь? Неужто ленты шелковой для зазнобы не прикупишь?
Я невольно улыбнулся:
— Все хорошо, девчата. А хмурюсь оттого, что в тайге от вашей красоты не укроешься никак. Ленты не надо, а вот нитки покрепче с толстой иглой, пожалуй, возьму.
Рассчитавшись за покупки, я забрал моток прочной нити с цыганской иглой и отправился к дому Поправко, где сразу занялся ремонтом.
Первым делом густо пропитал всю новую кожаную амуницию растопленным медвежьим жиром, которым Андреич поделился. Кожа враз потемнела, перестала предательски скрипеть. Патронташем теперь будет пользоваться сподручнее. Этой хитрости меня научил еще отец на Кубани. В случае нужды я мог выхватывать патроны из гнезд вслепую, одним движением.
Вот так, за неспешными житейскими заботами, починкой снаряжения да долгими разговорами под треск печи, незаметно пролетели три недели моей жизни в Платоно-Александровской. Я уже, признаться, начал привыкать к гостеприимному дому Поправко.
Ожидание оборвалось в один из вечеров, когда мы с Виталием вышли на крыльцо подышать свежим воздухом. До нас донесся странный глухой гул, похожий на отдаленный пушечный выстрел. Спустя мгновение раздался второй тяжелый, протяжный треск.
Поправко вгляделся в сгущающиеся сумерки, прислушался и по-доброму усмехнулся, хлопнув меня по плечу:
— Ну все, Андрей. Готовь свою справу да собирайся. Слышишь? Это лед на Ханке трещит. Купцы в Камне-Рыболове уже, поди, пары на судах развели. День-два, и можно ждать первый пароход…
  
Глава 20
 
Чертовы рога
 
Буквально за несколько дней Ханка сбросила с себя зимний панцирь. Разве что у берегов еще громоздились тяжелые грязно-белые льдины, образуя неслабые торосы.
К бревенчатой пристани Платоно-Александровской, тяжело шлепая деревянными плицами по воде, пришвартовался небольшой купеческий колесный катер буксируя за собой пузатый плашкоут.
На корме, закрепленная на специальных деревянных выстрелах, висела легкая лодка-долбленка. Без нее на мелководьях Сунгачи и коварных перекатах Уссури никуда. То глубину шестом промерить нужно, то якорь завести, да мало ли что.
Расторопный купеческий приказчик прямо на палубе плашкоута откинул крышку здорового ящика-сундука, превратив его в импровизированный прилавок, да принялся вести бойкую торговлю и обмен.
К пристани со всей станицы тянулся народ. Те, кто зимой промыслом занимался, несли добычу, кто-то шел просто купить или поглазеть. Особо выделялись охотники-гольды. В своих чудных халатах они держались кучно и молча выкладывали связки драгоценной пушнины. Взамен шкурок с плашкоута на берег перекочевывали кирпичный чай, соль, мука да пестрые отрезы дешевого ситца и других тканей.
Весь вчерашний день шла эдакая выездная торговля, а сегодня плавучая лавка должна была отчалить. Я стоял чуть в стороне, у самой кромки воды, и наблюдал, как Виталий Андреич договаривается с капитаном катера. К отплытию был полностью готов. Свои пожитки собрал уже давно, да и что там собирать-то?
За плечами висел кожаный ранец, проделавший путь от каюты капитана Деверо до уссурийской тайги. В нем лежали пакет с рапортом капитана Шестакова, мешочек с цейлонским чаем для крестного, бинокль в кожаном чехле, новый патронташ и прочее. Кобура с револьвером оттягивала портупею, на боку висел массивный морской тесак с «Метеора». Жена Поправко, Катерина правда еще снеди домашней положила.
Трофейные французские винтовки я туго обернул куском плотной холстины, уберегая от вездесущей сырости, перевязал бечевой и теперь держал этот увесистый сверток в руке.
Я смотрел, как Поправко жмет руку капитану и спускается на берег по сходням. Кажись, пора прощаться.
— Ну, бывай, братец, — Андреич подошел ко мне и сгреб в охапку. — Даст Бог, свидимся, чай, не далече. — Он чуть отстранился, оглядел меня с ног до головы и перекрестил. — Ангела хранителя в дорогу, Андрей!
— Спаси Христос, Виталий Андреевич! — искренне улыбнулся я. — Благодарствую за науку и за помощь!
Поручкались с сыновьями Поправко. За две седмицы мы успели сдружиться, трудовые подвиги быстро сближают.
После этого я поднялся на борт. Пароход дал прощальный хриплый гудок и отчалил от берега.
Миновав протоки, мы вырвались на залитые весенним солнцем просторы озера Ханка. К вечеру сделали остановку на пограничном посту Турий Рог. На пристани было много корейцев и китайских торговцев с длинными черными косами.
К нашему приказчику подошел богато одетый китаец-манза, и они долго о чем-то договаривались, бурно жестикулируя при этом. Я оперся на леер и хорошо слышал разговор. Манза, неплохо лопоча по-русски, просил взять на катер ящики с пантами, молодыми рогами изюбря. Тыкал пальцем на север, объяснял, что груз попутный и выгрузка предстоит на правом берегу Уссури, у стоянки лесорубов. Твердил, что верные люди встретят и серебром рассчитаются честь по чести. Наш приказчик сперва не соглашался, но жадность, видать, взяла свое, и они ударили по рукам.
  
На следующее утро наш катер, таща за собой тяжело груженный плашкоут, начал втягиваться из просторов Ханки в исток реки Сунгачи. Река эта славилась дурным нравом. Узкая, мутная, петляла так, что черт ногу сломит, поэтому немногочисленная команда бдела и была на чеку.