Абиссинец 1889. Том 1 (СИ)

Прыжок — ноги врозь, руки вверх, ладони хлопнули над головой. Тело ушло назад, потом сложилось вперед, к прямым ногам. Слегка потянуло бедра, спину, плечи.
Еще поворот корпуса, руки резко в стороны. Наклон, снова поворот, снова наклон.
Потом прыжок, глубокий присед с руками вперед. Еще прыжок, ноги шире, руки вверх. Повтор — ноги вместе, руки вниз, спина прямая.
Я замер, сам не понимая, отчего встал на вытяжку.
  
«Комплекс вольных упражнений номер два», — подсказала память Добрецова.
Вот оно чего…
После этой зарядки, выполненной, по сути, бессознательно, я почувствовал себя куда бодрее. Да что там говорить, просто отлично себя почувствовал. Сонная муть ушла, спина перестала ныть, руки налились силой.
Я попробовал прокрутить в памяти движения, и понял, что отчетливо помню все шестнадцать. Настроение от этого поднялось, и я непроизвольно расплылся в улыбке.
— Отворяй, — послышался голос за дверью.
Лязгнул засов. На пороге появился незнакомый молодой офицер. За его спиной маячили двое конвойных.
— Громов, на выход!
На палубе казаков уже поставили вдоль борта. Я прошел туда, куда указал офицер, и остановился перед строем. Чуть в стороне стояли Петр Алексеевич, дядька и ротмистр Резанов.
Краем глаза я отметил кивок капитана. Офицер, что привел меня, развернул бумагу и, чеканя слова, стал читать приказ.
— До сведения команды, а также казаков-переселенцев парохода «Кострома» доводится, что казачий сын Громов Андрей, пятнадцатого февраля сего года, будучи назначенным помощником при конюшем, проявил небрежение к чинопочитанию и дисциплине.
Я стоял на вытяжку и спокойно смотрел на строй казаков.
— На замечание господина ротмистра Резанова Алексея Николаевича касательно нерадивого исполнения своих обязанностей Громов допустил непозволительную дерзость и пререкание со старшим по званию.
— По согласованию с Его высокоблагородием господином ротмистром Алексеем Николаевичем Резановым мерой наказания приказываю избрать арест Андрея Васильевича Громова сроком на трое суток в судовом карцере, с содержанием на хлебе и воде.
По строю прошел едва слышный шорох.
«Вот и цена, легко отделался. Интересно, как дядьке удалось умаслить этого хлыща?» — подумал я.
— Разойдись! — скомандовал офицер и повернулся ко мне. — Громов, приказ слышал?
— Так точно, — ответил я и поймал взгляд капитана.
— Иваненко, увести арестованного в карцер.
Вернувшись в родные пенаты, я еще раз прогнал комплекс вольных упражнений номер два, который впервые освоил утром, а потом завалился на твердые нары.
Дядька вошел ко мне часа через два.
— Ну вот, Андрюша. Все, что смогли, сделали. Радуйся, что легко отделался за свои выкрутасы. И спасибо Петру Алексеевичу скажи, потому как без него тебя и под суд могли отдать. Резанов упирался долго, пока сам не признал, что перегнул палку с конем. Но спустить уже никак не мог.
Дядька помолчал и продолжил:
— Пришлось проиграть ротмистру в вист двести рублей, чтобы удар по офицеру исчез из твоих грехов.
— Благодарствую, дядя, — сказал я, вздохнув. — Заработаю и верну.
— А ну тебя, — махнул он рукой, чуть улыбнувшись. — Башкой думай в следующий раз, обалдуй.
— Есть, думать башкой, — вытянулся я. — Признаю свою вину, меру, степень, глубину и прошу меня направить на ближайшую войну. Но желательно в июле и желательно в Крыму. — Вырвалось из памяти Добрецова, да так складно, что я аж сам улыбнулся.
— Ой, скоморох, шут гороховый! — хохотнул дядька. Махнул рукой и достал из-за пазухи мешочек с вяленым мясом. — Держи, пожуешь.
— Спасибо.
— И как выйдешь, станешь обихаживать того самого вороного коня. Это сам Резанов попросил. Он с Фадеем Лукичом после того случая поговорил, так тот и насоветовал ротмистру. Ему нужно, чтобы конь живой и здоровый до Владивостока добрался.
— Добре, — пожал я плечами и протянул ему руку. — Извини, что подвел тебя. И благодарствую за помощь, да науку.
Дядька посмотрел мне в глаза и крепко пожал руку.
— Да ладно меня. Ты себе мог всю будущую судьбу этой дуростью поломать. Так что думай наперед.
— Угу, будем думать.
Дядька удалился, а у меня появилось три дня в четырех стенах. Им я даже частично был рад. Еще бы не соседство с денниками да едкий дух навоза и конской мочи, была бы вообще красота.
Трое суток я только и делал, что гонял уже отработанный до автоматизма комплекс вольных упражнений, добавляя к нему отжимания от пола и пресс. Еще пытался разложить по полочкам воспоминания, что достались мне от Добрецова, но получалось с трудом. Универсального доступа к ним не имелось.
Я отчетливо понял, что мой словарный запас теперь значительно пополнился. Причем не только русский. Видать, Добрецов еще и английским владел недурно. Вот только мне пока доставались отдельные слова да простые выражения, в основном по службе. Но думаю, ежели стану учить этот язык, будет намного легче.
— Громов, на выход. Привести себя в порядок, вернуться на свою палубу и ждать дальнейших распоряжений.
— Будет сделано!
Я быстро умылся, привел уже порядком измаравшуюся одежду в порядок и вернулся на нижнюю палубу. Там меня тут же покормили горячей кашей с салом. Моя матушка такую саломахой называла.
Через полчаса спустился все тот же офицер. Надо хоть узнать, как его зовут.
— Громов, ступай за мной.
Мы поднялись к каюте капитана. Офицер постучал.
— Громов доставлен.
— Пусть войдет, — сказал капитан.
Я вошел и вытянулся во фрунт. Шагнув за порог, отметил, что капитан с задумчивым лицом стоит у окна, а за столом с блокнотом сидит дядя Аркадий.
— Андрей, сегодня утром в своей каюте найден мертвым ротмистр Алексей Николаевич Резанов. Убит скорее всего, но достоверно пока не ясно. Обстоятельства больно странные. И скоро слухи пойти могут.
Петр Алексеевич повернулся к дядьке.
— Исмаил, надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Он же еще совсем мальчишка.
— Понимаю. У Андрея на сей счет будут особые инструкции. А пока, Петр Алексеевич, постарайся сделать так, чтобы слухи не разлетелись по судну. Матросу, что тело нашел, до поры рот заткнуть надобно.
Дядька перевел взгляд с капитана на меня.
— Андрей, ты, как и было решено, отправляешься обихаживать коня Резанова и прислушиваешься, о чем судачат. Чую, что убийца ротмистра на судне. Найти нам его надо обязательно до ближайшего порта. Да чтобы с доказательствами.
— Добре, сделаю, — ответил я.
* * *
Фадей Лукич оглядел меня и усмехнулся.
— Ну, здоров был, Андрей. Ты надолго али опять кулаками махать?
— Да нет, намахался уже, Фадей Лукич.
— Добре. Вон иди к Беркуту. Конь справный, да только тяжко ему в тесном деннике столько времени. Вот он тогда норов перед ротмистром и выказывал.
— Ну что, дружище, помнишь меня? — подошел я к вороному коню Резанова.
Тот шумно фыркнул.
— И его высокоблагородие Резанов что-то второй день не приходит, — продолжил Фадей Лукич, стоя за моей спиной. — Ранее кажный день заглянет, а иной раз и дважды, а тут не было. Видать, дел навалилось у офицера.
Я провел ладонью по шее коня.
— Может, так и есть, — сказал я спокойно. — Служба есть служба.
— Это да… — протянул лошадник.
Я проверил ясли, налил воды в ведро.
— И давно он, Фадей Лукич, от еды отказывается?
— Так почитай, вторые сутки пошли. Воду еще пьет помалу, и все.
Я ничего не ответил. Мысль сама пришла: может, почуял Беркут смерть хозяина. А может, и что другое в эту лошадиную башку взбрело.
Я провел рукой по холке, потом осторожно взял Беркута за недоуздок и повернул его морду к себе.
  
— Фадей Лукич, его бы вывести из денника хоть ненамного, да пройтись.
— Ну выводи, вона в проход, — разрешил тот. — Только аккуратно гляди.
Я взял повод и стал выводить коня из денника. Беркут сначала не понял, но потом недоверчиво сделал один шаг, другой, и мы пошли по проходу. Сделали шагов десять, может, дюжину, когда он встал будто вкопанный. Вытянул шею и повел головой.