Наследник 5

Я подошел ближе.
– Скажи им так: за каждого выученного ученика – дам еще по три рубля сверху. А с каждого заказа, что ученик ваш в будущем сделает, вам копейка малая капать будет. Всю жизнь. Больше учеников – больше денег. Вы через пару лет богачами домой уедете.
Когда толмач перевел это, глаза мастеров загорелись. «Копейка с каждого» и три рубля за голову – это они понимали. Жадность победила страх.
  
– Согласны, княже.
– Вот и добро, – кивнул я.
Ян передал мне ящичек с семенами картошки и томатов. Я отдал его дяде Олегу с наказом беречь пуще глаза.
– Ну что, – я повернулся к Яну и обвел рукой амбар. – Товар добрый. Мастера есть. Беру.
Питерсон замялся.
– Княже… – начал он осторожно. – Меха – это хорошо. Но это лишь половина. Может… товар полежит у меня, пока серебро не придет? Все-таки риск…
Я шагнул к нему вплотную. Мой взгляд стал тяжелым.
– Ян. Ты меня обидеть хочешь? Неужто ты думаешь, что я, князь Старицкий, тебя обману? Из-за жалкой кучки серебра?
Я положил руку ему на плечо.
– Нам еще дела вести. Большие дела. Тот, кто мне сейчас поверит, – тот озолотится. А кто усомнится…
Питерсон смотрел мне в глаза. Он вздохнул и махнул рукой.
– Ваша правда, князь. Везите товар. Я верю вашему слову.
– Вот и славно, – улыбнулся я.
Я развернулся к Власьеву.
– Афанасий Иванович, начинай опись. И грузите все на подводы. Везите ко мне на подворье, в мои амбары. Лично проследишь.
– Исполню, княже, – поклонился Власьев.
Сделка была закрыта. Я выдохнул. Товар наш. Теперь бы еще неделю продержаться, пока обозы с деньгами не придут.
Еще не много времени Ян побыл с нами ушел, мастеров я сразу отослал на свое подворье с одним из сторожей, что бы их там разместили.
Дьяк, до этого державший спину прямо, теперь ссутулился и вытер рукавом лоб, на котором выступила испарина.
– Ох, грехи наши тяжкие, – выдохнул он, опираясь рукой о стол. – Ну и хватка у этого Яна, чисто клещ. Едва отбились. Но слава Богу, ушел довольный. Теперь бы и дух перевести…
– Рано расслабляться, Афанасий Иванович, – мой голос прозвучал сухо, разбивая его надежды на отдых.
Власьев замер, вопросительно глядя на меня.
– Ты же не забыл, о чем говорили? – напомнил я, глядя ему в глаза. – Рубль каждому стрельцу, полтора – конному, пять – семьям погибших.
– Помню, княже, как не помнить, – осторожно ответил дьяк. – Списки составляем, деньги готовим…
– Не просто готовим, – оборвал я его. – Завтра поутру, чуть свет, мы едем в Стрелецкую слободу. Будем раздавать награду.
Он посмотрел на меня как на умалишенного.
– Завтра?! – простонал он. – Князь Андрей Владимирович, помилуй! День к закату клонится. Когда же успеть-то?
Он начал загибать пальцы, и в голосе его звучала настоящая паника чиновника, которого заставляют работать не по уставу.
– Людей переписать надобно, чтобы никто лишний не затесался. Серебро из сундуков достать, пересчитать… Это ж тысячи монет! А подьячие у меня с ног валятся, и так. Не успеем мы к утру, никак не успеем! Может, через денек? Или два? Пусть людишки подождут…
– Нет! – Никаких «через денек». – Ты не понимаешь, Афанасий? И так шепчуться, что казна пуста. Еще немного и поди бузить начнут.
– Так ведь правда пуста… – начал было Власьев.
– Для них она должна быть полной! – рявкнул я. – Благодарность, Афанасий Иванович, – товар скоропортящийся. Сегодня они герои, а завтра решат, что их обманули, и начнут роптать.
Я понизил голос, но от этого он стал только жестче.
– Если мы затянем хоть на день, слухи укоренятся. А если завтра на рассвете те, кто заслужил получат награду в руки – это заткнет рты всем шептунам лучше любой плахи.
– Но считать… – слабо попытался возразить дьяк. – Это ж сколько времени, по копеечке отсчитывать…
– Я не меняла, чтобы над мошной трястись перед строем. Это должен быть княжий жест, а не базарный расчет. – Поднимай подьячих. Всех. Писарей, кого хочешь. Пусть сидят всю ночь. Свечей не жалеть. Деньги должны быть расфасованы заранее. По рублю – в отдельные тряпицы или кошели. По полтора – в другие.
– По кошелям? – ахнул Власьев.
– Да. Чтобы я просто брал и вручал. Быстро, красиво, щедро. Понял?
Власьев тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Плечи его поникли.
– Понял, княже. Будет исполнено. Не спать так не спать…
– И еще, – я подошел к столу, взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. – С Волынским сам преговорю, что бы стрельцов да послужильцов по утру созвал.
Власьев только кивал, с недовольным лицом, но не перечил.
– И еще. – Где Савка Кожица с Елисеем? Я наказ давал добром изменников заняться.
– Так на Торгу они, княже. На Красной площади, у самых рядов должны быть. Я по обедни слышал шумят так, что и в кремле слышно.
– Вот и славно. Погляжу, как идет дело.
Я кивнул дяде Олегу и своим сторожам. Мы вскочили в седла и выехали из ворот Гостиного двора обратно в людское море.
Ехать было всего ничего – свернуть с Ильинки да выехать на простор площади, но этот путь занял время. Торг кипел. Это было живое, орущее, пахнущее потом, пирогами и конским навозом чудовище.
– Дорогу! Дорогу князю! – рявкали мои сторожа, направляя коней грудью в толпу.
И толпа подавалась. Гул, висевший над площадью, менялся. Завидев меня во главе отряда, люди шарахались в стороны, образуя живой коридор. Кто-то срывал шапку и кланялся в пояс, кто-то смотрел исподлобья, с опаской, но в большинстве глаз я видел жадное любопытство и уважение.
– Старицкий едет… – Тот самый… – Гляди, молодой какой…
Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов, но слышал каждое слово.
Место распродажи я нашел сразу – по хохоту и плотной толпе, что сгрудилась вокруг.
Там царил Елисей. Он стоял на бочке, раскрасневшийся, сдвинув шапку на затылок, и держал в руках богатую шубу, подбитую соболем.
– А вот шуба боярская! – орал он дурным голосом, перекрывая рыночный гам. – Шуба князей Шуйских! Теплая, добрая! Кто наденет – сразу ума прибавится, а может, и хитрости! Налетай, православные! Не пятьдесят рублей прошу, не тридцать, а всего пять! Кто хочет боярином походить?
Народ гоготал, купцы тянули руки, выкрикивая цену.
Рядом, за длинным столом, сидел Савка Кожица. В отличие от Елисея, он не кривлялся. Он работал. Перед ним лежали груды серебряной посуды, кубки, дорогие ткани. Савка деловито торговался с купцами побогаче.
Я тронул Черныша, подъезжая ближе.
– Расступись!
Люди, увидев меня, отхлынули. Елисей, заметив меня, тут же сменил тон, перестав паясничать, и спрыгнул вниз. Савка тоже встал, отирая руки о тряпку.
Они подошли к моему стремени.
– Ну как торг, купцы? – спросил я, оглядывая горы барахла.
– Бойко идет, княже! – Савка довольно похлопал по ларю. – Народ падкий на дешевку, а мы цену не ломим. Утварь серебряную почти всю разобрали.
– Денег много? – тихо спросил я.
– Наберется, – кивнул Савка. – На сотню уже.
– Добро. Сразу Власьеву везите.
– А народ что? – я посмотрел на Елисея.
Тот ухмыльнулся, вытирая пот со лба, и кивнул в сторону группы стрельцов, которые стояли чуть поодаль, опираясь на бердыши, и мрачно, но с интересом наблюдали за торгом.
– Доволен народ, княже.
– И вот еще, – бросил я Елисею напоследок. – Шубу ту, что в руках держал… придержи. Негоже таким добром разбрасываться за пятак, если она добрая. А остальное – продавайте до последнего гвоздя.
Я направил коня к Спасским воротам. За спиной снова взревел голос Елисея:
– А вот кубок заздравный! Из него сам изменник пил, да не допил! Кто смелый?
Но стоило мне въехать в Кремль, как навалилась тишина. Я ехал шагом, не глядя по сторонам. Сторожа почтительно отстали, давая мне возможность побыть наедине со своими мыслями.
  
А мысли были невеселые.
Чтобы удержать власть, нужно платить. Платить войску, платить приказам, платить за верность. Взгляд мой невольно скользнул в сторону приземистых каменных построек у стены – туда, где чернели узкие окна подклетов.