Наследник 5

Тюрьма.
Я натянул поводья, останавливая коня.
Там, в сырой темноте, сидели мои враги. Шуйские, Голицыны, Татищевы, Салтыковы… Цвет московского боярства. И каждый из них был сказочно богат.
«Я сижу на сундуках с золотом, – пронеслась в голове циничная мысль. – Только сундуки эти – живые. И ключей от них у меня нет».
Каждый из них, сидя сейчас в цепях и ожидая палача, отдал бы всё, что имеет, за один глоток свежего воздуха. За жизнь.
  
Искушение было велико. Выпустить? Продать жизнь за золото?
«Нельзя», – тут же одернул я себя.
Дмитрий Шуйский – дурак, но злобный и мстительный. Голицыны – слишком амбициозны. Они не простят унижения.
Нет. Этих – нельзя. Пусть лучше сгниют там или сложат головы на плахе. Их смерть – залог моего спокойствия, а там и золотишко их в казну уйдет.
Я уже хотел тронуть коня дальше, к дворцу, но вдруг замер.
В памяти всплыл мой давний обход темницы. Смрад, стоны, мольбы о пощаде. Ползающий в ногах Салтыков. Брызжущий слюной Шуйский.
Но был там один человек.
Я вспомнил камеру, где сидел Федор Иванович Мстиславский. Он не ползал. Не проклинал. Он сидел на лавке с прямой спиной, сохраняя достоинство даже в грязи и цепях.
«А ведь он не Шуйский», – подумал я, и эта мысль заставила меня развернуть коня.
Мстиславский пошел против Лжедмитрия не потому, что сам хотел на трон. Он отказывался от шапки Мономаха еще при Годунове. Он пошел, потому что считал Дмитрия еретиком и разрушителем старины. Он защищал «честь» и порядок, как он их понимал.
«Ему нужна жизнь, – хладнокровно рассудил я. – И, возможно, сохранение рода. А мне?
Я посмотрел на темные окна подклета.
Мстиславский богат. Невероятно богат. Выпустить его в Думу я, конечно, не могу. Но ссылка? Почетная ссылка в дальний монастырь или в глухую вотчину на севере, без права выезда?
Это безопасно. Сломанный, лишенный золота старик не опасен. А народ увидит мое милосердие: «Смотрите, князь Старицкий не зверь, он чтит седины и старые роды, если они каются».
Пазл сложился.
Я решительно развернул Черныша в сторону казематов.
 
Глава 5
 
Через несколько минут я уже спускался в темницу, и каждый шаг отдавался гулким эхом под низкими сводами. Здесь, в каменных мешках подклета, время текло иначе.
Ключник, семенящий впереди с факелом, дрожащими руками отпер тяжёлую дверь.
– Оставь свет и уйди, – бросил я ему, и покосился на сторожей, которые тут же встали возле двери.
Когда дверь со скрежетом захлопнулась, я остался один на один с узником.
Князь Федор Иванович Мстиславский сидел на узкой лавке, прислонившись спиной к сырой стене. За эти дни он страшно изменился. Некогда дородный, величественный глава Думы словно усох. Лицо его, осунулось, кожа обвисла, а дорогие одежды сменила грязная, рваная рубаха, сквозь прорехи которой виднелось худое, старческое тело.
Он медленно повернул голову на свет факела. В его взгляде не было страха – лишь безмерная усталость.
– Пришел… – прохрипел он, и голос его был похож на шорох сухих листьев. – На плаху поведешь?
Я молча подошел и сел на единственный в камере чурбак.
– Мог бы и казнить, – спокойно ответил я, глядя ему в глаза. – И право имею. Ты был на с изменниками, Федор Иванович. Ты поднял меч на помазанника.
– Был, – он выдержал мой взгляд. – И не отрекаюсь. Не за Шуйского я стоял. Видел я, куда этот Русь ведет. И ты видел, Андрей Владимирович. Не лги мне. Ты ведь не глупец.
– Я многое вижу, – кивнул я. – Потому и пришел к тебе.
Мстиславский криво усмехнулся.
– Утешил. Так чего тебе надо? Жизнь мою? Бери. Она нынче недорого стоит.
– Мне не жизнь твоя нужна, князь. Мне нужно твое серебро.
В тусклых глазах Мстиславского мелькнуло удивление, сменившееся презрением.
– Серебро? – он хрипло рассмеялся, и этот смех перешел в кашель. – Так забирай. Подворье мое стоит, амбары полны… Или твои псы уже все растащили?
– Подворье стоит, – улыбнулся я. – И добро поди на месте, но я не спрашивал. Мне до того дела нет. Но это пыль, Федор Иванович. Крохи.
Я подался вперед, нависая над ним.
– Мне нужно всё. До последней полушки.
– Ишь чего захотел, – прошептал он, и в его голосе прорезалась сталь. – Все родовое… А с чего бы мне тебе его отдавать? Убьешь – так я и так старик. А род мой…
– А род твой пресечется, – жестко перебил я, нанося удар в самое больное место. – Если ты умрешь как изменник, я сотру имя Мстиславских. Имения уйдут в казну, дальнюю родню постригу или сошлю в Сибирь, где они сгинут без следа. И не останется от твоего рода ничего, кроме строчки в разрядных книгах: «Казнены за воровство».
Мстиславский вздрогнул. Он смотрел на меня, и я видел, как в нем борются гордость, жадность и страх за наследие.
– Но есть другой путь, – я сменил тон на деловой. – Ты отдаешь мне всю казну. Добровольно. Пишешь грамоты, указываешь места. Взамен – я дарую тебе жизнь. И сохраняю честь рода.
– Жизнь… – он с тоской посмотрел на грязную стену. – В этой яме?
– Нет. Ссылка. Но почетная. Поедешь в вотчину. Будешь жить в тепле, сытости, грехи замаливать. И не просто небо коптить, а делом государевым заниматься.
– Делом? – он недоверчиво прищурился.
– Леса расчистишь под пастбища. Коней разводить будешь для войска. Будешь при деле, а там и оженишься да детишек может заведешь в дали от суеты Московской.
Мстиславский молчал долго. Он взвешивал. Жизнь в унижении, но с сохранением рода? Или смерть и забвение?
– Коней, говоришь… – наконец пробормотал он. – Любил я это дело…
Он поднял на меня тяжелый взгляд.
– А слово? Слово дашь, что не обманешь? Что род не тронешь?
– Даю слово. Род Мстиславских останется.
– Будь по-твоему, – выдохнул он, и плечи его опустились. – Забирай. Все отпишу. Видно, Господь так судил – платить за гордыню золотом. Устал я.
– Вот и славно, – я не показал радости, сохраняя бесстрастное лицо. – Дьяка пришлю с бумагой.
Я встал, собираясь уходить, но задержался. Был еще один вопрос, который я должен был задать.
– Скажи мне, Федор Иванович… – я посмотрел на него сверху вниз. – Я был у инокини Марфы, тетки моей, Марии Старицкой.
Мстиславский вздрогнул, услышав это имя. Его лицо окаменело.
– Она просила твоей смерти, князь. Требовала мести. Скажи мне, чем ты ей так не угодил? Что между вами было, что она спустя столько лет жаждет твоей крови пуще, чем Годуновых?
Мстиславский молчал. Он отвел глаза, пряча их, и уставился в гнилую солому на полу. Его губы сжались в тонкую линию.
– Ответь мне, – надавил я.
Старик лишь горько, тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько невысказанного, столько старой, застарелой грязи и боли, что мне стало не по себе.
– Быльем поросло, Андрей Владимирович… – наконец выдавил он, не поднимая глаз. – Много воды утекло. Не вороши.
– Не ворошить? – холодно переспросил я. – Она меня просила.
Он снова промолчал, упрямо глядя в пол. Я понял: правды он не скажет. Слишком глубоко она зарыта, слишком она личная и, видимо, постыдная.
– Ладно, – я шагнул к двери. – Не хочешь говорить мне – скажешь ей.
Мстиславский вскинул голову, в глазах мелькнул ужас.
– Как отпущу тебя – поедешь к ней. Лично. В ноги упадешь. И будешь молить о прощении, пока она не простит. В рубище и на коленях, если надо. Понял?
Он сглотнул, кадык дернулся на дряблой шее.
– Понял. Поеду. Виноват я… – прошептал он еле слышно.
– И последнее, – я взялся за холодную скобу двери. – Как Шуйский прошел? Охрана должна была быть, кто отпустил.
Старик помолчал, но теперь, когда сделка была заключена, скрывать ему было нечего.
  
– Ключник Сенька, из бывших годуновских, – коротко бросил он. – Шуйский ему посулил горы золотые, да и мы нажали… Стражу своим вином опоил, да и охрану убедил, что царь их отпускает.
– Сенька… – я кивнул. – Найдем.