Аптекарь (СИ)

— А Лилит как, уже в кондиции? — вскользь поинтересовался я.
— Совсем отъехала, — поморщился Шерхан. — Сколько наши алхимики ни бились, ничего сделать не смогли. Обращается в зверя, и все тут. Так что ты не волнуйся. Умрешь быстро.
— У меня просьба будет, — сказал я. — Сначала она выходит на арену, потом я.
— Так и задумано, — усмехнулся Шерхан. — Сначала она побегает по арене, публику повеселит. А уж потом выйдешь ты. Гвоздь, так сказать, сегодняшней вечерней программы.
  
— Ну и отлично, — кивнул я. — Мне тогда ничего больше не нужно. Я Лилит сам похороню после боя. Ты не против?
— Если ты победишь, делай с ней что хочешь, — Шерхан уставился на меня внимательным взглядом желтых тигриных глаз. — Странно. Ты похож на психа, но ты точно не псих. Я чего-то о тебе не знаю, парень?
— Ты обо мне вообще ничего не знаешь, — спокойно ответил я. — Если не возражаешь, Шерхан, последние минуты перед боем я проведу наедине с собой.
— Не выйдет, — сожалеюще усмехнулся тигр. — Тут гримерка одна на всех. Придется немного потерпеть. Переодевайся, потом не дадут.
Я понял смысл его слов только тогда, когда отгремела музыка, а в крошечную комнатку прибежали десять кошко-девочек, которые закончили представление. Они щебетали, сплетничали напропалую и меняли лифчики, ничуть меня не стесняясь. Они шипели, ссорясь из-за очереди в душ и в туалет. И пахло в гримерке отнюдь не феромонами. Все-таки десять потных кошко-баб — это то еще испытание для тонкого орочьего обоняния. Я плюнул, взял рюкзак и ушел из этого ада. Слушать пересказы нескольких тупейших сериалов одновременно было свыше моих сил.
Я подошел к самому выходу на арену и остановился в оцепенении. Та женщина, с которой я провел незабываемую ночь, и существо, метавшееся по арене, не имели между собой ничего общего. Лилит стояла на четвереньках, то и дело бросаясь на вспышки света, которыми ее дразнили из-за решетки. Она залезала на железные прутья, трясла их в ярости и даже пробовала перегрызть. Публика в ложах орала и свистела, радуясь мучениям своей вчерашней любимицы. Шлюхи, сидевшие рядом с аристократами, светили лазером, дразня ту, которой еще недавно боялись до судорог.
— Ненавижу, — выдавил я из себя, когда увидел эти прекрасные глаза, подернутые пеленой полнейшего безумия. — Отольются вам кошкины слезы. Если есть бог на этом свете, то он покарает вас, суки!
Я выпил три зелья и вышел на арену. Рюкзак, в котором осталась «Мнимая смерть», полетел в сторону, а я наслаждался рябью, в которую превратилась эта реальность. Сначала набухли мои мышцы, наливаясь заемной силой, а потом онемела кожа. Она сжала всё тело в тиски, а потом стала чужой, плотной, как драконья чешуя, но гибкой, как резина. Я провёл ногтем по предплечью — даже царапины не осталось. «Быстрая жизнь» ударила в мозг пьяной волной, разгоняя время. Мир замер: брошенная пустая бутылка летела медленно, лениво переворачиваясь в воздухе. Люди застыли с открытыми ртами, в каких-то нелепых позах. Начавшийся дождь падал на Твердь, едва роняя капли на песок арены.
В этом застывшем мире двигалась только Лилит. Она сидела на решетке в трех метрах надо мной, поджав ноги по-кошачьи, и поглаживала свой хвост. Серебристый, пушистый, он бился о прутья с ритмом метронома. Её ушки, треугольные, с чёрными кисточками, были повёрнуты ко мне, как два радара. Высокая грудь тяжело вздымалась, а в глаза появились проблески разума.
— Ты пришшёл, — хрипло сказала она. Ее голос — это низкое мурлыканье, в котором шипела ненависть. — Я уж думала, ты сструсил, любовничек.
Она улыбнулась. Ее улыбка показала все клыки — верхние и нижние, острые, как иглы изо льда. Зрачки Лилит расширились, поглотив радужку, и в этой чёрной бездне не было ничего, кроме слепой ярости.
— Зря ты это ссделал, дурак. Надо было бежать.
Она не прыгнула. Она разжалась, словно была пружиной. Хвост вытянулся стрелой, уши прижались к черепу, и за один удар моего сердца она преодолела разделяющее нас расстояние.
Я видел это словно в замедленной съемке. Зелье в моих венах растянуло мгновение в вечность. Вот её левая нога отталкивается от решетки, а пальцы изгибаются, и из них вылезают когти. Вот её корпус скручивается в воздухе — грудь описывает дугу, а хвост работает рулём. Вот правая рука идёт вперёд, когти нацелены мне в горло, прямо под кадык.
Я подставил под удар левое предплечье. Кошачьи когти ударили в кожу. Звук получился как удар алмазным резцом по стали — визг, от которого заныли зубы. Я почувствовал давление, но не боль. На предплечье остались четыре белые полосы, которые исчезли через секунду. Такие царапины зелье регенерировало быстрее, чем они появлялись.
Лилит приземлилась на четвереньки в метре от меня, развернулась на пятках и прыгнула снова. Теперь она целила в пах. Классический уличный приём, но исполненный с грацией танцовщицы. Я ударил ее ногой. Моя голень встретилась с её животом, и Лилит отлетела к решетке, но не упала. Она впечаталась в нее спиной, оттолкнулась и бросилась на меня снова. Она, налитая звериной яростью, не чувствовала сейчас боли. И она двигалась с невероятной скоростью.
— Ты бысстрый! — засмеялась она, и в смехе слышалось безумие. — Зелья сделали тебя бысстрым? Ха! Аптекарь… Ты забыл, что уже давно ссостою из этих проклятых зелий…
Она атаковала серией. Левой — в глаз, правой — в печень, хвостом ударила по рёбрам, левой ногой — в колено. Я уходил, блокировал, уклонялся. Её когти скрежетали по моей коже, не оставляя ран, но сила ударов была чудовищной: каждый удар толкал меня на шаг назад. Лилит била не просто сильно. Она била так, будто хотела пробить меня насквозь, будто за моей спиной стоял кто-то, кого она ненавидела больше всех на свете.
Я перехватил её хвост. Это было ошибкой, потому что хвост Лилит не просто пушистый аксессуар. Внутри него — гибкий, словно стальной трос, позвоночник, который может работать, как капкан. Когда мои пальцы сжали серебристую шерсть, этого мгновения хватило. Лилит отвела руку в сторону и тут же вцепилась зубами мне в шею. Клыки скользнули по коже, ища щель. Я ощутил давление, не боль, а именно угрозу боли. Её челюсти работали как гидравлический пресс, и если бы не зелье, она бы вырвала мне кусок горла размером с кулак. Я схватил её за затылок. Пальцы утонули в ее волосах, пахнущих медом и какими-то травами, и я оторвал ее от себя. Лилит повисла на моих руках, извиваясь, как угорь, и ударила меня кулаками. Раз, два, три. А потом она изогнулась каким-то немыслимым образом и саданула меня ногой из-за головы, словно скорпионьим хвостом. Когти на ее ступнях царапали кожу, и каждый удар отдавался в позвоночнике.
Я швырнул её в решетчатую стену, стараясь попасть поближе к своему рюкзаку. Лилит врезалась в прутья плечом и сползла вниз, но на песок не упала. Она приземлилась на ноги, согнувшись в три погибели, и замерла. Её хвост хлестал по лужицам, поднимая фонтаны воды. Из рассечённой брови текла кровь — алая, яркая, смешиваясь с дождём.
— Хорошо, — выдохнула она. И улыбнулась шире. — Хорошо, снага. Ты не ломаешься. Так даже веселее.
  
Лилит начала двигаться иначе, не прыжками, а каким-то странным скольжением. Она мягко переступала с ноги на ногу, струясь, словно вода. Ее хвост стелился по земле. Она обходила меня по кругу, и я крутился вместе с ней, не давая зайти за спину. Капли дождя, печально падающие к земле, дрожали от её движения.
— Ты не хочешь меня калечить, — сказала она. — Я чую это. Твоя жалость воняет. Ты жалеешь меня. Почему?
— Я не хочу убивать, — поправил я, пытаясь подловить ее в захват.
— А я ххочу! — рыкнула она.
И тут Лилит взорвалась вихрем бешеной атаки. Пять ударов за одно мгновение. Первый — в подбородок, когтями вверх, чтобы вскрыть артерию. Второй — в солнечное сплетение, кулаком. Третий — ребром ладони по кадыку. Четвёртый — коленом в пах. Пятый — лбом в переносицу.