Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)
Разговоры стихли. Жалобы — умолкли. Пятьдесят три человека одновременно повернули головы к дверям кухни, как охотничьи псы, учуявшие добычу.
Официанты пошли ровной цепью, чеканя шаг. Подносы в руках, на подносах — глиняные горшочки, накрытые шапками расплавленного сыра. Золотистого, пузырящегося, с тёмными подпалинами по краям.
Подошли к столу Посадника, поставили горшочки перед ним, перед Судьёй, перед Ювелиром. Официанты выходили один за другим, разнося суп по столам.
Я стоял в центре зала и наблюдал.
Реакции были разными.
Елизаров схватил горшочек обеими руками, понюхал и зажмурился от удовольствия:
— Мать честная… Это что за божественный запах⁈
Угрюмый смотрел на свою порцию с подозрением. Потрогал сырную корку пальцем — та спружинила.
— Это что? — спросил он. — Суп или каша?
— Суп королей, — ответили ему, ставя последний горшочек. — С гренками и сыром. Корку нужно проломить ложкой.
— Ложкой? — Угрюмый хмыкнул. — Интересный у вас суп.
Зотова не прикоснулась к еде. Сидела, сложив руки на коленях, и смотрела. Сначала — на горшочек. Потом — на меня. Взгляд ее был изучающий и холодный.
Она ждёт, — понял я. — Смотрит, как отреагируют другие.
Купчиха в жемчугах сморщила нос:
— Это что за горшки с сыром? Нас будут кормить этим?
Её муж промолчал, но я заметил — он сглотнул. Аромат действовал даже на скептиков.
За столом у окна Маша потянулась к горшочку, но Варя мягко отвела её руку:
— Подожди, милая. Горячо.
— Но вкусно пахнет!
— Знаю. Потерпи минутку.
Сенька уже залез ложкой в свою порцию — и тут же отдёрнул руку:
— Ай! Горячее!
— Я же говорила, — вздохнула Варя.
Но главное происходило в центре зала.
Посадник сидел неподвижно, глядя на горшочек перед собой. Пар поднимался из-под сырной корки, обволакивая его лицо тёплым ароматным облаком.
Весь зал — я это чувствовал — смотрел на него. Они ждали. Как стая, которая ждёт, пока вожак первым попробует добычу.
Судья покосился на Посадника. Ювелир — тоже. Даже Елизаров, уже занёсший ложку, замер на полпути.
Тишина стала почти осязаемой. Я слышал, как потрескивают свечи. Как шипит сыр на горшочках. Кирилл стоял у двери в кухню, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Лицо у него было такое, будто он наблюдает за собственной казнью.
Дарья замерла у стены, прижав поднос к груди.
Все ждали.
Посадник медленно взял ложку. Повертел её в пальцах — серебро блеснуло в свете свечей.
Поднёс к горшочку. Замер.
— Интересная корка, — произнёс он негромко. — Сыр?
— Да, ваше превосходительство, — я шагнул ближе. — Его нужно проломить — под ним бульон с гренками.
— Проломить, — повторил он задумчиво. — Хм.
Ложка коснулась сырной шапки. Надавила.
Хрусть.
Корка треснула. Из трещины вырвался ароматный пар, пахнущий так, что у меня самого рот наполнился слюной.
Посадник поддел ложкой кусок сыра, зачерпнул бульона. Тягучие сырные нити потянулись за ложкой, не желая отпускать.
Он поднёс ложку к губам.
Я перестал дышать.
Зал перестал дышать.
Глава 10
Ложка исчезла во рту Посадника.
Пятьдесят три человека застыли с занесёнными приборами, глядя на градоправителя как на оракула, готового изречь пророчество.
Посадник жевал медленно. Морщины на его лбу разгладились, потом снова собрались — но уже иначе. Не от недовольства. От… удивления?
Он проглотил.
Молчание.
Кирилл рядом со мной тихо застонал — я слышал, как скрипнули его зубы.
Посадник медленно опустил ложку. Посмотрел на неё — словно не веря, что этот простой кусок серебра только что донёс до него нечто удивительное.
Потом повернулся к жене.
Я только сейчас рассмотрел её как следует. Дородная женщина в тёмно-синем бархате, шея и пальцы унизаны камнями. Лицо надменное, губы поджаты — с момента прибытия она смотрела на всё вокруг так, будто случайно забрела в хлев.
— Это просто песня, — сказал Посадник негромко, но в тишине его услышали все. — Отдохновение души. Попробуй, дорогая.
Жена вскинула брови. На её лице мелькнуло недоверие. Ее муж явно не из тех, кто разбрасывается похвалами. Она взяла ложку проломила сырную корку и зачерпнула бульон.
Попробовала.
Её глаза расширились. Ложка замерла на полпути обратно к тарелке. Она посмотрела на мужа, потом на горшочек, потом снова на мужа.
— Вот это вкус… — выдохнула она. — Что это?
И зачерпнула снова — уже без всякой брезгливости.
Зал тут же наполнился стуком приборов, хрустом сырных корок. Пятьдесят три человека одновременно набросились на еду, будто кто-то снял невидимый запрет.
— Клянусь бочкой лучшего вина! — проревел Елизаров, размахивая ложкой. — Это лучшее, что я ел в своей жизни! Слышите⁈ В жизни!
Угрюмый ел молча, но я видел — он уже выскребал дно горшочка. Волк рядом с ним откинулся на спинку стула с выражением человека, познавшего истину.
Кожевенник что-то мычал с набитым ртом, его жена промакивала губы салфеткой и тут же тянулась ложкой за новой порцией. Судья — тот самый, что ворчал про ожидание — ел сосредоточенно и быстро, как голодный солдат.
Я нашел глазами Зотову.
Она ела медленно — ложка за ложкой, без суеты. Лицо ее было непроницаемым, но я заметил: она закрыла глаза на секунду, когда бульон коснулся языка и уголки её губ дрогнули — едва-едва.
Пробило, — понял я. — Даже её пробило.
Маша поймала ее взгляд и улыбнулась. Открыто, по-детски — мол, вкусно, правда?
И Зотова… Зотова улыбнулась в ответ.
Это длилось секунду. Может, две, но я заметил, как что-то в её лице смягчилось.
За столом Сенька доедал свою порцию, вылизывая ложку:
— Варь, а ещё дадут?
— Это только начало, — Варя вытерла ему щёку. — Впереди ещё четыре блюда.
— Четыре⁈ — Сенька округлил глаза. — Я столько не съем!
— Съешь, — хмыкнул Петька. — Ты всегда так говоришь, а потом трескаешь за троих.
Гул голосов нарастал. Люди переговаривались, смеялись, тянулись друг к другу через столы. Я видел, как жена Посадника — та самая надменная дама в бархате — наклонилась к соседке и что-то оживлённо зашептала, указывая на горшочек.
Еда сделала своё дело. Она всегда делает.
Голодный человек — враг. Сытый — потенциальный друг. А человек, который только что попробовал лучшее блюдо в своей жизни…
Он твой.
Я поймал взгляд Кирилла. Он стоял у стены, бледный, взмокший — но на его лице расползалась улыбка. Первая за много дней.
Я кивнул ему.
Первый раунд — наш.
— Убираем! — скомандовал я негромко, и Дарья тут же сорвалась с места. — Готовьте паштет. У нас две минуты.
Горшочки исчезли со столов за считанные минуты.
Дарья и её команда работали слаженно — подхватывали пустую посуду, уносили, возвращались с чистыми тарелками.
Я наблюдал, как меняется зал. Ещё полчаса назад здесь сидели настороженные, скептичные люди — каждый за невидимой стеной своего статуса. Сейчас стены рушились.
За столом у окна Елизаров толкнул Угрюмого локтем:
— Слушай, а правда, что ты в одиночку пятерых стражников уложил на Кривом мосту?
— Четверых, — Угрюмый пожал плечами. — Пятый сам в реку свалился.
— Ха! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот это я понимаю! А то развели тут… «благородные поединки», «правила чести»… Чушь собачья! Драка — она и есть драка!
— Согласен.
Они чокнулись кубками с морсом, и Волк напротив них еле заметно усмехнулся. Винный магнат и главарь Слободки за одним столом, пьют за здоровье друг друга. Неделю назад я бы не поверил.
За столом Посадника тоже происходили чудеса. Его жена — та самая надменная дама в бархате — больше не поджимала губы. Она оживлённо шепталась с женой Ювелира, и до меня долетали обрывки:
— … а корочка! Вы заметили корочку на хлебе? Хрустит, но внутри — нежнейшая…