"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

– Уберите эту мишуру! – Граф Кентский попытался отобрать распятие, но Мария прижала его к груди.
Каноник отступил от эшафота; двое палачей выступили вперед и преклонили перед ней колени.
– Простите нас, – сказали они.
Она посмотрела на их мощные предплечья.
– Я от души прощаю вас и весь мир, – ответила она. – Надеюсь, эта смерть положит конец моим печалям.
Палачи встали.
– Помочь вам подготовиться? – вежливо спросили они.
– Нет, я не привыкла к таким помощникам, – с улыбкой ответила она. Потом она повернулась и посмотрела на толпу: – Как не привыкла и раздеваться перед таким многочисленным обществом. – Она жестом подозвала Джейн и Элизабет, стоявших на коленях возле эшафота: – Мне нужна ваша помощь.
Женщины встали и поднялись на помост, но когда они приблизились к ней, то разрыдались.
– Не плачьте, – сказала она. – Я рада покинуть этот мир, и вы должны радоваться вместе со мной. Как вам не стыдно плакать? Нет, если вы не прекратите эти сетования, мне придется отослать вас. Я обещала, что вы воздержитесь от этого.
Пока она говорила, то отдала Джейн свои четки и крест. Палач попытался забрать их, но Мария укорила его.
Аккуратно, дрожащими руками, Джейн и Элизабет расстегнули черное платье и открыли алое платье внизу. Зрители затаили дыхание. Фрейлины принесли накладные рукава, и она прикрепила их, так что теперь алое сияние окутывало ее до самых пальцев. Джейн сняла с нее вуаль и головной убор и положила на маленький табурет.
На прощание Мария поцеловала свое старое распятие и положила его на табурет вместе с другими вещами, добавив свой часослов. Потом она взяла шарф с золотой каймой, который нужно было повязать на голову, и молча протянула Джейн.
За толпой людей она видела пляшущие языки пламени в камине, который не мог обогреть холодный зал.
«Последнее, что я вижу. Желтые языки пламени и черные одежды. Это не более достойное зрелище, чем любое другое. Ничто не может полностью удовлетворить желание человека видеть этот мир хотя бы еще несколько минут».
Слезы застилали Джейн глаза, и она никак не могла завязать шарф.
«Скорее, я не хочу, чтобы это продолжалось!»
Но трясущиеся руки продолжали маячить у нее перед глазами.
– Успокойся, – сказала Мария. – Я дала обещание. Не плачь, а молись за меня.
Марии пришлось помочь ей закрепить шарф; он частично закрыл ее волосы, наподобие тюрбана.
Теперь Мария ничего не видела. Она слышала дыхание женщин рядом с собой, а потому услышала, как их уводят.
Кто-то помог ей опуститься на колени на мягкую подушку, уложенную рядом с плахой. Она устроилась поудобнее, а потом вытянула руки, ощупывая плаху. Она ощущала ее твердые края под черной тканью. Потом она наклонилась вперед и поместила подбородок в ложбинку, специально предназначенную для этой цели.
Почему все было таким реальным, таким трудным? Предполагалось, что все окажется призрачным и невесомым, как в сновидении, и закончится вспышкой экстаза. Вместо этого она ощущала грубую ткань и ноющие колени, а узел шарфа врезался ей в затылок. Она сглотнула и стала ждать, стараясь не шевелиться.
– In Te Domino confido, non confudar in aeternum… – прошептала она. «Тебе, Господи, вверяю свою душу, да не смутится она вовеки…»
Кто-то прикоснулся к ней. Широкая сильная ладонь выровняла ее положение, надавив на спину. Она чувствовала, как пот просачивается через одежду и проступает под давлением.
– In manus tuas… – «В Твои руки, Господи, вверяю дух мой…»
Она слышала собственный голос. Восприятие было мучительно обостренным.
«Все оказалось совсем не так, как я ожидала… Глубже, тяжелее, необузданнее, слаще, грандиознее… Но я все равно иду к Тебе, Господи… Помоги мне!»
Шрусбери, назначенный распорядителем казни, опустил свой жезл, подавая сигнал. Палач высоко занес топор и сразу же опустил его. Он с ужасом увидел, что промахнулся из-за нервозности и лишь пробил ей череп с одной стороны. Она застонала и тишайшим шепотом произнесла: «Иисусе…» Зрители закричали. Палач быстро поднял топор и ударил со всей силы. На этот раз лезвие прошло через шею, почти отделив голову от тела. Сердитый и пристыженный, он воспользовался лезвием топора как пилой, чтобы рассечь последние связки. Голова упала и откатилась в сторону. Тело опрокинулось на спину с плечами, забрызганными кровью, толчками вытекавшей из шеи.
 
– Боже, храни королеву Елизавету! – воскликнул палач и наклонился, чтобы взять голову. Он ухватил ее за шарф и поднял в воздух. Внезапно она разделилась; сама голова упала на эшафот, а палач остался стоять с париком и шарфом в руке. Люди ахнули, увидев седые волосы Марии. Лежавшая голова смотрела на них, ее губы шевелились.
– Так сгинут все враги королевы! – закричал граф Кентский, расставив ноги над упавшей головой.
– Да! Так сгинут все враги Священного Писания! – завопил настоятель.
Шрусбери отвернулся и заплакал.
Палач попытался поднять юбки Марии и забрать ее подвязки, что было его привилегией, освященной временем. Пока он рылся в юбках, раздалось приглушенное тявканье, и из складок ткани появился маленький пес. Это был Геддон, который последовал за хозяйкой из ее покоев и спрятался в объемистых юбках.
– Что?.. – вскричал Булл, отдернув руку.
Геддон подбежал к обезглавленному телу и недоуменно обежал вокруг него. Потом он сел рядом с ним и испустил громкий протяжный вой, словно донесшийся из потустороннего мира. Он покатался в крови и встал на страже возле тела.
Джейн и Элизабет бросились к лестнице. Они забыли свою клятву перед госпожой, и ее тело осквернили. Но им преградили путь.
– Нет! Вы не подниметесь туда!
– Мы должны позаботиться о ее теле! Мы обещали…
– Теперь ваши обещания ничего не значат для нее.
Настоятель вскочил на эшафот и схватил Геддона. Он ткнул пса носом в лужу крови и попытался заставить его пить ее.
– Джон Нокс предсказал, что псы будут пить ее кровь! – закричал он. – Пей, дворняга!
Но Геддон с рычанием извернулся и вонзил зубы в его запястье.
– Дьявольское отродье! – взвизгнул каноник и отпустил его.
Паулет положил голову Марии на бархатную подушку и поднес к открытому окну, чтобы показать ее людям, собравшимся снаружи.
Но ничто не было таким, как должно быть. Эта голова принадлежала не Марии, а какой-то незнакомой пожилой женщине. Граф Шрусбери плакал. Мария не испугалась и не выглядела сломленной на эшафоте – нет, она была счастлива и безмятежна. Внезапно его обязанность рассказать королеве Елизавете о том, как сгинула ее великая соперница, показалась далеко не завидной.
Ничто не было таким, как ожидалось.
Они забрали ее распятие и дневник, ее окровавленную одежду, саму плаху и все остальное, к чему она прикасалась. Все это превратилось в пепел на большом костре, разведенном во дворе замка. Не должно было остаться никаких реликвий, никаких памятных вещей. Любые следы земного присутствия королевы Шотландии подлежали уничтожению.
Ничто не было таким, как ожидалось.
Но оставалось тело королевы, которое не могло исчезнуть, свидетели казни, которые будут рассказывать об этом событии и описывать все, что они видели, памятные вещи, которые она уже раздала. Остались места, где она жила, люди, которых знала, ребенок, которого она родила, – и все это было возвышено и вписано в историю той смертью, которую она приняла. Чем тщательнее оттирали эшафот и старались избавиться от ее вещей, тем более ценными становились оставшиеся реликвии.
Когда пламя охватило ее алое платье, где-то в замке зашевелилось и обрело новую жизнь плесневеющее полотно с ее девизом «В моем конце – мое начало».
  
XXXIV
 
Adoro, imploro, / Ut liberes me.
Молю на коленях, / Даруй мне свободу.
Когда она обрела свободу, многочисленные Марии Стюарт, заключенные в одном теле, разлетелись по своим владениям, разделяясь на несоединимые элементы.