Архитектор (не) моей мечты (СИ)
Ольхов, всё ещё⁈
А я?
Глава 41
Развидеть
Наташка
На меня уже никто не смотрит…
Илья.
Он весь в ней…
А я в мужских трусах задом наперёд, а не в привычном для них «каскаде»… В футболке на несколько размеров больше, носках и тапках Ильи, которые с его сорок четвёртым на моих тридцать седьмых смотрятся как мини-лыжи… И наконец Илья глядит на меня, но как-то быстро отводит взгляд к другим объектам…
Я пытаюсь внутренне бодриться, задирая подбородок выше и приводя свою осанку в совершенство. Мысленно проговариваю: у меня-то есть разорванная мулета и жгучие воспоминания обо всех поверхностях с этим самцом! А у неё что?
А у неё, может, тоже есть парочка сюжетов? Думаешь, Илья помнит ещё? А новых точно в копилку не прибавилось за последнюю неделю?
Гоню эти мысли от себя.
Я моложе! Я изящнее… Но это всё не аргументы, когда на её чаше весов: «А у меня сын от него!».
Перевесит, думаешь? Да?
Внутренне шатает.
Удары сердца заглушают восприятие, я как будто отключаюсь от звуков…
Всё вокруг становится немым кино. Вижу, как шевелятся губы Ильи, как Севи поправляет волосы, но слышу только тяжёлый, неритмичный стук в висках. Кровь пульсирует, выталкивая меня из реальности. Кажется, если сейчас закрою глаза, то просто рухну в эту звенящую пустоту.
Смотрю на Ольхова. Ищу хоть какую-то зацепку в нём, чтобы удержаться, чтобы усомниться в своих мыслях… Но он трёт лоб. Поднимает глаза к небу, как будто…
О чём ты просишь Его, Ольхов?
И шумно выдыхает. А мне вообще хочется перестать дышать. Этим отравленным воздухом. Ставлю на стол тарелку с салатом.
Смотрю на Илью. Он мажет по мне взглядом…
Ты просил Его, чтобы я исчезла? Не Севи?
Он одними губами просит меня: «Уведи Марка!» Взгляд транслирует раздражение… На кого? На меня? На Севи?
Но он уже переключается на неё.
Киваю в пустоту, не получая никакой реакции…
— Марк, поможешь хлеб сюда принести? И соус… — мой голос немного дрожит, но это никому не важно. Никто не обращает на меня внимания.
Марк тоже смотрит не на меня, а на своего «кукловода». Бабуля строит ему такие гримасы — это субтитры к моей персоне и к моим словам? И Марк ведётся… Он вскидывает на меня уничтожающий взрослый взгляд, от которого внутри всё обрывается. Ольхов рявкает:
— Мам, прекращай!
Та снисходительно улыбается и кивает Марку: иди. Вот ведь коза!
Марк уже летит вперёд меня в дом. Вот я бы так же улепетывала от таких родственников…
На сердце даже кошки не скребут — они там всё разодрали в клочья, в кровь.
Больно.
Я в таком состоянии, что не могу ни злиться, ни сыпать сарказмом… И всё меньше и меньше остаётся сил на то, чтобы бороться.
Что я могу противопоставить им?
Красную тряпку, страсть Ольхова, свою любовь⁈ У неё там сын и тяжёлая артиллерия в виде поддержки свекрови… И сам Илья…
Уходя, не могу не оглянуться на них, перед тем как нырнуть в дом… Зачем, Наташ? Это как подглядывать в замочную скважину… Это не предназначено для твоих глаз.
Но как это теперь забыть?
Севи по-хозяйски подходит к Илье. Они смотрят в глаза друг другу открыто. Она прикасается к его щеке, проводит по щетине, а он чуть наклоняется к её пальчикам и прикрывает глаза…
Этот жест — такой интимный, такой привычный для них обоих — бьёт наотмашь сильнее пощёчины.
Мысли частят. Голос и внутренности дрожат. Слёзы подкатывают.
Почему так больно-то?
Чувствую себя дрянью, которая рушит всё. Влезла в отношения… Пятилетнему пацану перекрываю возможность жить с мамой и папой в полноценной семье…
Стараюсь глубже дышать, разворачиваюсь и иду на кухню. Силюсь, чтобы не разреветься при Марке. Но парень как будто всё считывает. Просто подбегает и обнимает меня за ноги.
— Прости, Натали. Ты мне правда нравишься… Но маму я люблю.
И лавину прорывает.
Не могу сдержаться, слёзы льются градом…
Я смахиваю их ладонями, размазывая по лицу, но поток не остановить.
Чмокаю парня в макушку — от него пахнет солнцем и чем-то родным, ольховским. Даю ему сервировочную тарелку с батоном и соусами. Наказываю идти медленно и аккуратно. Марк уходит, а я смотрю ему в спину, и сердце окончательно рассыпается в труху.
Ретируюсь в спальню. Пальцы не слушаются, путаются в ткани. Натягиваю своё ещё влажное, липнущее к телу бельё — оно холодит кожу, заставляя дрожать ещё сильнее. Сверху — футболка, почти мини-платье.
Хватаю телефон, и экран плывёт перед глазами. Кое-как вбиваю адрес в приложении такси. Руки трясутся так, что я дважды промахиваюсь мимо кнопок. Повезло: машина будет через пять минут.
Тихо исчезаю из их жизни…
Глава 42
Блеф
Наташка
Откидываюсь на холодное сиденье такси. Прижимаюсь лбом к ледяному стеклу. Щёки обжигает, а поверхность «твёрдой пустоты» даёт хоть какую-то прохладу. Слёзы смахиваю рукой. Не место для того, чтобы плакать…
Шепчу про себя.
Прости.
Люблю тебя.
Но тебе надо побыть вдали, чтобы принять верное для всех решение. В первую очередь — для себя и для Марка…
Это не моя война, Илья.
Ты должен разобраться со своими чувствами к ней и ко мне…
А против твоего сына и его желаний я играть не буду. Не должна…
Дорога плывёт серой полосой, смазывая очертания их дома, его жизни и нашего с ним «всего»…
Внутри — выжженная пустыня.
Горло дерёт от невыплаканных до конца слёз, которые застряли где-то посередине.
Достаю телефон. Пальцы всё ещё дрожат, выстукивая по корпусу рваный ритм. Вижу входящий от Ольхова. Один, второй… Экран вновь вспыхивает его именем, коротким и болезненным, как удар под дых: «Илья».
Сбрасываю.
Не сейчас. Не в этом состоянии.
Закрываю глаза, но перед ними всё равно — он. То, как он прикрывал веки под её пальцами…
Меня топят ощущения того, как Марк обнимал мои ноги, вынося приговор моей любви.
— Девушка, вам плохо? — доносится голос таксиста откуда-то издалека.
— Всё в порядке, — вру я, не открывая глаз. — Просто везите. Пожалуйста, быстрее…
От Ильи летят сообщения. А я не могу… Отключаю звук телефона.
Знаю, что уговорит. Знаю, что поверю всему, что скажет… Не доверяю себе: я сдамся, и тогда проиграю им всем…
Ольхов стратег — пусть он выстраивает партию. И если не суждено, то шах и мат моей любви!
А он пусть будет победителем.
Я согласна.
Илья
Марк возвращается с тарелкой… В доме тишина.
— Марк, а Наталья где? — парень мнётся. Смотрю ему прямо в глаза, а в них — слёзы. Внутри всё обрывается. — Марк?
Он всхлипывает, ставит тарелку на край и обнимает меня за ноги.
— Марк, что случилось?
Мать опять встревает, цыкает на него, и парень вздрагивает и тушуется. Присаживаюсь на корточки напротив него, разворачиваю к себе, спиной к этим дамам. Вглядываюсь в его затопленные слезами глаза. Стараюсь мягко:
— Марк, что случилось и где Наташа?
— Уехала, — всхлипывает.
— Ты не знаешь почему?
— Я её обнял и извинился, но сказал, что люблю маму, а не её… Может, поэтому?
— Нет, Марк, не поэтому, — мотаю я головой из стороны в сторону и думаю, думаю… — Она сразу с улицы зашла с тобой в дом?
— Не-а. Я прошёл на кухню, а она позже… Я ещё воды попил и…
— Ясно, Марк. Дело не в тебе. Ты не виноват. Я разберусь.
Если она видела… Она могла неправильно понять.
Марк продолжает:
— Она поцеловала меня в макушку и… Я видел, что она вышла из дома…
Парень с надеждой поднимает на меня глаза и тихо-тихо спрашивает:
— А вы помирились с мамой? — в его голосе столько трепета и щемящей надежды.
Я вспоминаю себя в его возрасте и наши подобные разговоры с отцом.