Жить. Любить. Верить

– Ну… Окопы же тоже кто-то должен…
Ольга покачала головой:
– Окопы, говоришь? Знаешь, если тебе так сердце велит, ну, ешкин кот, есть же волонтеры. Съезди, привези гуманитарку, помоги кого-то вывезти. Такой вариант тебе в голову не пришел?
– Да я пробовал, а там… – Виктор поморщился. – Короче, какие-то люди… неприятные. Мне показалось, они только за карманы свои беспокоятся.
  
– И ты решил, что все такие? Раз попробовал – и разочаровался? Ясен пень: кто громче всех вопит, от тех меньше всего толку. Правильных хватает, но они не орут о себе из каждого утюга.
– И где их искать, правильных?
– Можем вместе поискать, – примирительно предложила Ольга. – К примеру, вот детишки, про которых Юлька рассказала, их же кто-то привез? И, кстати… Надо в больницу эту сходить. В больницах, в госпиталях всегда помощь нужна. Реальная помощь! А не игра в героя.
– А как же народное ополчение? – упрямо набычился Виктор. – Они тоже в героев играли?
– Вик, не путай соленое с круглым. Мне за Игоря знаешь, как страшно? Но он ведь не ринулся на своем истребителе самовольно в условную Испанию, в ту же Сирию или на Донбасс – он написал рапорт. Четыре, кажется. Пока не одобрили его кандидатуру. И да, это то самое «есть такая профессия – Родину защищать».
– В Сирии?
– В Сирии, в Конго, во Вьетнаме, да хоть в Венесуэле. Пошлют на Донбасс – полетит на Донбасс. Командованию виднее. Благородные порывы необходимы, но анархическая вольница – это хаос, – Ольга поймала себя на том, что опять цитирует отца. Хотя тот пускался в рассуждения редко, да почти никогда. Предпочитал делать. В августе четырнадцатого вон был «в отпуске». На Саур-Могиле, потом в Дебальцеве, вернулся в феврале пятнадцатого с осколком в предплечье, а через две недели получил третью звезду на погоны и папаху. Так что редкие его откровения вырастали, мягко сказать, не на пустом месте. – Игра в героя – это ж не про «пользу принести», это себя, любимого, ублаготворить. Убейте меня красиво. А народное ополчение – это как раз порядок. И партизанские отряды – это тоже про порядок. Вот если ты сейчас пойдешь в военкомат и скажешь: «Отправьте меня на Донбасс», – что тебе ответят?
– На фиг пошлют, а могут и «скорую» вызвать, забирайте психа.
– Вот именно. Потому что не сорок первый, а две тысячи двадцать первый. И не дай бог, чтобы начался новый сорок первый.
– Но ведь… – Виктор выглядел таким растерянным и несчастным, что Ольге стало его почти жаль. – Оль, я историк, мне видно. Сорок первый уже на пороге. Все к тому идет, понимаешь? Они же не успокоятся. И я не про соседей наших самостийных, они – тот самый Гаврило Принцип, что эрцгерцога Фердинанда в Сараеве застрелил.
Она только вздохнула и прижалась к нему покрепче.
Макс ворвался на террасу, распахнув сразу две створки стеклянных дверей. Как всегда. Шумный, яркий, громогласный. Рыжий, почти как морковка: Ольга до сих пор удивлялась, что его шевелюра совсем не походит на клоунский парик.
– Привет честной компании! Сань, ты чем свою тяночку так напугал? Вылетела на меня, шубка нараспашку, хайр в разные стороны, из глаз аж искры летят, жесть жестяная! Ты чего, вскрылся, что без пяти минут стоматолог, и она крип словила?
– Типа того, – хмыкнул Шаповалов.
– Ну ты бы не тормозил, – ухмыльнулся Макс, плюхаясь в старое ротанговое кресло, заботливо накрытое пледом-шотландкой. – Разжевал бы, что пластическая хирургия, без которой такие няшечки жизни не мыслят, – убогий отросток челюстно-лицевой… А то чего ж, теперь новую искать придется?
– Да ой! – Сашка картинно развел руками. – Этого добра даже у меня в меде овердофига. Сам-то тоже в сингле явился.
– Тьфу на тебя! Чтоб я – да без ансамбля? Динка побежала зеркало искать.
– Динка? – переспросил Шаповалов. – У тебя же вроде Алиса была?
– Тю! Еще детсад вспомни! – захохотал Макс. – И Алиса была, и Алина была, и Лариса была, и даже Семирамида. Кого только не было, теперь Динка. Или Нинка, что ли? Ай, по фигу. На том клумбешнике, что у папы с мамой в приемной цветет и пахнет, этих цветуечков не продохнуть, бери любую и пользуйся. Они, в отличие от твоих красавиц, все же при профессии, так что там, кроме сисек, и мозги какие-никакие наличествуют, и вайбы они пускать умеют, а не то что твои, типа между ног восьмое чудо света и все им за это должны. Не, пап-мамины девочки-лапочки… – он мечтательно вздохнул.
– Так разве девочки из кордебалета – или как там это называется, – разве они в Новый год не заняты выше крыши развлечением всяко-разной публики? – Сашка словно бы всерьез заинтересовался.
– Шеф, вы с меня смеетесь? – и Макс действительно расхохотался. От души, не натужно, заразительно. Ему явно было и вправду весело. – Где они могут быть заняты? Все телепрограммы заранее отсняты, корпоративы разных там газпромов – сколько там тех газпромов, а на тусовках помельче без подтанцовки обходится, ибо клубешники поменьше, потеснее, да и дороговато, звездищу какую заказать – один ценник, а с полной обвеской – совсем другой. Ну и опять же для тринадцатого маленького лебедя, если что, выбор очевиден: денежку за пляски на корпоративе в клубе мукомольного училища получить или захомутать единственного сыночку самих Рогожиных? Я у нас – добыча завидная, контингент из колготок наперебой выпрыгивает.
– Рогожиных? – переспросила Ольга. – Погоди, Макс, как это? Каких Рогожиных? Которые продюсеры?
– А ты откуда знаешь? – ехидно зашептал ей в ухо Виктор. – Ты ж шоу-бизнесом не интересуешься.
– В ленте нет-нет да и мелькнет, – пояснила она тоже шепотом. – Я и политикой, в общем, не интересуюсь, но фамилии и характеристики основных действующих лиц все равно в голове. Только я не поняла. Макс! Ты же Огнев, какие Рогожины?
– Олюшка, сокровище наше, – Макс даже из кресла слегка приподнялся, словно намереваясь ее обнять, – ты думаешь, детки вроде меня все под своими фамилиями учатся-лечатся? Чтоб пырились бы все подряд – оно мне надо? Огнева – девичья фамилия мон шер маман, так что я даже ничего не выдумал. Как у Андрея Миронова, хотя по несколько иной причине и, надеюсь, с иными последствиями.
– Подходящая фамилия, – засмеялась Ольга.
– Ну дык! – Макс гордо встряхнул рыжей шевелюрой.
– А твои предки на каком канале со всеми этими звездищами возятся? – заинтересовался вдруг вернувшийся на террасу Борецкий.
– Да веришь, я в душе не ведаю, – пожал плечами Макс, хотя, как подумалось Ольге, не без рисовки. – Я на эти дела забил, еще когда фамилия только вылезать стала. Они, конечно, пытаются меня к семейным делам пристроить, но я пока уворачиваюсь. Слушать, конечно, все слушаю, наблюдаю – кто с кем против кого и за какие пряники дружит. Мало ли, авось пригодится.
– Ну так-то да… – Генка важно кивнул. – Только я не врубаюсь, как тебя с таким происхождением в народное хозяйство занесло?
– Но-но, о моей высокоуважаемой альма матерь извольте говорить с почтением. Российская академия народного хозяйства и государственной службы, в крайнем случае, для заик, – он отвесил Борецкому шутовской поклон, даже воображаемую шляпу приподнял, а поскольку продолжал сидеть в кресле, выглядело сие действо особенно смешно, – РАНХиГС. Государственной службы, не хухры-мухры, чтоб ты понимал. Или мне в кулек надо было? В институт культуры типа? И она, академия то есть, вообще-то президентская. Выше нас только горы, круче нас только яйца!
– То есть в губернаторы, что ли, пойдешь? Или куда?
– Чего это сразу в губернаторы? Ты, Геночка, по-моему, слабо представляешь себе, чем взрослые мальчики и девочки занимаются. Ну кроме просаживания папенькиных денежек. В губеры меня как-то не тянет, я там ничего не понимаю. Эрнста вон сменю, ему давно на пенсию пора, а нашим телевидением, соответственно, давно пора поуправлять как надо, а не как в девяностые. Ну то есть не вот сразу с тепленьким дипломом приду его из кабинета выкидывать, но в целом, на перспективу – почему нет? Образование как раз подходящее. Ну и я ж эту публику как облупленных знаю, кто чем дышит и на что способен. Окопались там, понимаешь, в тепле и покое, два прихлопа, три притопа, лечите геморрой огурцами. Я уж не говорю про рекламные потоки, там к жадным ручкам столько прилипает, что бедный Эрнст прямо плачет: дайте бюджетных денежек, а то телевидение у нас убыточное, вы же понимаете… Вот прям на голубом глазу! Телевидение у него, блин, убыточное. Зарплаты скоро газпромовские перерастут, а уж сколько сверху – ой, мамочки, я и чисел-то таких не знаю…