Жить. Любить. Верить

Смоляные кудри склонились над «седой» макушкой, красотка мурлыкнула что-то томное, мелодичное, должно быть, очень соблазнительное. Димыч ответил тихо.
– Те-ехникум?! – вопль красотки вознесся до небес гласом оскорбленной невинности. – Сашунчик! У тебя тут чел из шараги? Да ты бы хоть выяснил сперва…
– Что именно я должен выяснить? – почти высокомерно осведомился возникший рядом Шаповалов.
  
– Вот… этот… вот… – девица почти задыхалась от возмущения, прелестный ротик перекосился. – Он… из техникума!
– Ну да, радиоэлектронного, – подтвердил хозяин. – Не криви губки, морщины будут. Ну и не помешало бы извиниться…
– Что?! – идеальные глазищи еще больше округлились. – Перед… этим? Я же как лучше! Сам, что ли, не понимаешь? Это же отстой! Зашквар голимый! Полный кринж! Я просто…
Задумавшись не больше, чем на пару секунд, хозяин вечеринки хмыкнул:
– Просто? Вот и шагай на выход так же просто. Андерстенд?
– Что за… – на дивной прелести личике нарисовалось всепоглощающее недоумение, тоже, впрочем, вполне прелестное. – Вот ни разу не смешно, – пухлые губы сложились в обиженную гримаску.
Шаповалов глядел на красотку, как профессор-физик – на очередного изобретателя с очередным вечным двигателем, с интересом, но совсем не того толка, на который изобретатель рассчитывал. Глядел, впрочем, совсем недолго, подытожив с легким вздохом:
– Так это и не шутка, – сообщил он скучным голосом. – Моя компания тебя не устраивает, так что – гуд бай, не держу.
– Да ты… ты совсем, что ли, берега попутал? – взвилась красотка.
– Не агрись, а то точно морщинки появятся, – почти равнодушно остановил ее Сашка. – Не на мороз же выкидываю, сейчас такси тебе вызову.
– Себе вызови! В преисподнюю! – и она выскочила с террасы, но, разумеется, не наружу, а вглубь дома.
Димыч, из-за которого вроде случился сыр-бор, все так же сосредоточенно возился с проводами. Виктор же засмеялся, хлопнув хозяина по плечу:
– Силен, бро! Думаешь, свалит? Или рыдать отправилась?
– У нее там шубейцл, не раздетая же она пойдет. Но я на контроле, как такси подъедет – и провожу. Ну или выпровожу. Прынцесса нашлась!
«Прынцессу» Сашка привел сам, но напоминать об этом было бы, конечно, бестактно.
– А чего Артема не видать? – нейтрально поинтересовался Виктор
– У-у-у, там эпопея, – Шаповалов развел руками, демонстрируя размер «эпопеи». – Он же летнюю сессию завалил, а осенью так и не пересдал, ну и финал немного предсказуем: приказ об отчислении висит, Артемка рыдает. То есть насчет рыданий – это я для полноты образа.
– И че?
– И ниче, – Сашка пожал плечами. – Тут как раз осенний призыв, ну и пожалте, юноша, не хотите отвечать профессору – будете отвечать военкому. Теперь шкерится у кого-то на даче, надеется портянку медицинскую получить – ну там плоскостопие или еще чего, чтоб не забрали. Ко мне пытался подвалить насчет медицинских связей, но я его… – ухмыльнувшись, он оглянулся на Ольгу. – Короче, мягко объяснил, что кружка Эсмарха – это отнюдь не желудочный зонд. Ну и вроде ему кто-то обещал. Или, может, купить хочет, а денег-то у него откуда? Ты ж его предков знаешь. Но, может, еще явится. Макса-то тоже еще нет. Юлька – и то уже приехала. Юль, ты как?
Устроившуюся в углу дивана Юльку Ольга сперва и не заметила. Съежилась там, как сиротинушка. Она и всегда была тихая, а когда поставили ей страшный диагноз – прогрессирующая мышечная дистрофия, и вовсе как будто скукожилась. Хотя никаких реальных проблем пока не возникало, но Ольге казалось, что «я смертельно больна» на Юльке здоровенными буквами написано. Вроде и не афишировала она свой диагноз, но почему-то все были в курсе. И почему-то не получалось у Ольги ей сочувствовать. То есть сочувствовать-то она сочувствовала, но как-то словно бы издали. Вот ешкин кот, пусть у тебя жуткий диагноз и кошмарные перспективы, но если болячка все еще спит, чего ж ты умирающего лебедя изображаешь? Живи, пока живется, не тяни на себя одеяло всеобщего внимания.
Или тут дело вовсе не в болячке? И не всеобщего внимания Юлька жаждет, а вполне конкретного? Раньше Ольге это в голову не приходило, а сейчас вдруг заметила: короткий, почти проходной вопрос Шаповалова заставил Юльку залиться краской – густо, жарко, предательски. Но голос, хоть и тихий, не дрожал:
– Все хорошо, спасибо, Саш.
– Не замерзла? – продолжал проявлять заботу Шаповалов.
– Нет-нет, что ты. Спасибо, что вытащил, мне у тебя хорошо так.
– А чего ежишься, как будто холодно?
– Да я… – она замялась.
– Ну-ка, ну-ка, рассказывай, – голосом совершающего обход профессора потребовал Сашка.
– Я сегодня в больнице была…
По Сашкиному лицу как будто тень прошла. И Юлька мгновенно эту тень заметила! Заговорила быстро-быстро, предупреждая неверные толкования:
– Нет-нет, не думай, у меня все по-прежнему, никаких нехороших симптомов или там динамики не туда, все стабильно. Никто, конечно, не знает, как долго это продлится, но пока все хорошо. И говорят все как под копирку: беречься надо, не провоцировать, бла-бла-бла. Да я привыкла, наизусть уже их предостережения выучила… Только… там… ну ты же знаешь, где я наблюдаюсь… там… детей привезли. С Донбасса. Саш, детей! – голос ее зазвенел, как звенят близкие слезы.
Ольга же почувствовала, как закаменела ладонь Виктора на ее плече. Нахмурилась, накрыла его руку своей, погладила, потянула в сторону:
– Вик, только опять не вскидывайся, ладно? А то я очень хорошо помню, как ты в прошлом году чуть на Донбасс не укатил.
– Ты что, не понимаешь? – проговорил он почти сквозь зубы.
– Ну да, где уж мне-то понять, – горько усмехнулась Ольга. – Ты все-таки соображай немножко, кому и что говоришь. Или ты мою семью не знаешь?
– Да знаю, знаю, прости… Сгоряча… Потому что…
– И порыв твой более чем понятен, – остановила Ольга. – Но… Вик, глупо срываться в добровольцы, когда до диплома всего ничего. Вот после защиты имеет смысл что-то решать, а сейчас…
– При чем тут диплом? – словно бы не понял Вик, хотя обсуждали все уже миллион раз, бесконечно прокручивая одни и те же аргументы.
– Да, пожалуй, что ни при чем, – кивнула Ольга. – Но… Ты ведь в герои рвешься.
– Ну… – он замялся. – Даже если так… Это плохо?
– Боже упаси, – она даже головой замотала. – Я ведь после Дома профсоюзов тоже хотела бросить школу и ринуться на Донбасс – спасать и защищать. Вот как в тридцать восьмом мальчишки бежали в Испанию. И мама мне тогда рассказала… Классный час, преподша задает вопрос: «Какими качествами должен обладать человек, чтобы, увидев тонущего, броситься его спасать?» Дети наперебой: смелость там, самоотверженность, благородство и все такое. Все про героизм, в общем. И только один мальчик тихо-тихо сказал: «Он должен уметь плавать». Понимаешь?
– Думаешь, я ни на что не гожусь? – очень тихо спросил Вик. – Историк – это прям ботаник? Пока диплом готовил, знаешь, сколько фронтовых писем прочитал? И мне как будто стыдно стало. Они ведь… а я… Но я тоже… Вот понимаешь, я просто должен там быть. Защищать, не знаю, что скажут, то и делать: окопы копать, стрелять, патроны подносить, в разведку ходить. И пусть убьют даже… Ведь герои, они тоже были обычными мальчишками и девчонками, а потом…
Узкая Ольгина ладонь легла на его губы – ласково, но твердо:
– Ты при папе такого не ляпни. Пусть убьют, видите ли. Вик! Ну нельзя же так, ты же не пятилетний мальчик!
– А что я неправильного сказал?
– У тебя мотивация задом наперед. Защищать – это работа. Работа, которую надо делать как можно лучше. Хотя про «должен» папа бы согласился. Когда в Сирии началось, Игорь тоже ведь рвался, да не он один, там очередь выстроилась. И вот… все еще летает. Но он и учился черт знает сколько, и действительно один из лучших. Он туда рвался, не чтобы героически погибнуть, а чтобы пользу принести.
  
Старшего Ольгиного брата Виктор помнил смутно, видел-то всего однажды. Вроде шашлыки они жарили, и, может, даже вот на этой даче. Неприметный коротко стриженный парень сидел в сторонке, поодаль от общего веселья, а после, кажется, и вовсе задремал. Боевой летчик? Вот этот вот? Невероятно. Но ведь он в Сирии с пятнадцатого года летает – и не просто летает, а выполняет боевые задачи, и награды есть, Ольга говорила, – значит, он реально крут! Или даже нереально… И что делать Виктору? Он же просто историк. Архивная крыса. Но он ведь не такой! Он тоже – может!