Жить. Любить. Верить

Шаповалов как бы в ужасе выпучил на него глаза:
– Ау, парень? Кто ты такой и куда дел нашего друга Макса?
Тот рассмеялся:
– А ты думал, я исключительно балабол и шалопай? Ничего, брателло, всех вас ждет много-много чудесных открытий. Кстати, об открытиях – где шампанское? Старый год провожать пора! – болтая и гримасничая, Макс сноровисто и умело открыл шампанское и разлил его по приготовленным на сдвинутом вбок столе бокалам. – Разбирайте! Ой, уже? – растерянно произнес он – из глубины дома донеслись первые звуки курантов.
  
– Говорил же, надо хоть на ноуте трансляцию здесь включить, – охнул хозяин и поднял бокал. – Быстро-быстро-быстро! Семь… восемь… одиннадцать… – считал он негромкие, но гулкие удары. – С Новым годом, народ!
– Новый год с первым ударом курантов наступает, – тихо проговорила Юлька, но услышала ее, кажется, одна Ольга.
Все заулыбались, загомонили, засияли.
И, словно подхватывая куранты, улыбки, переливчатый блеск шампанского, по всей террасе заискрились, замерцали, засверкали разноцветные огоньки. Ольге подумалось, что это все равно что оказаться внутри шкатулки с драгоценностями.
– Ну, Димыч, ты прям Фарадей! – улыбаясь во весь рот и восхищенно крутя головой, хозяин отставил опустевший бокал и зааплодировал.
– Ты ж хотел, чтоб все гирлянды в одной связке работали, ну вот… – несколько смущенно ответил Димыч, протягивая Александру плоскую черную коробочку. – Пульт общий. Направляешь вот сюда…
Снаружи вдруг что-то громыхнуло – и темнота неба стала ослепительно-белой, черные ветви нарисовали на белизне резкую, почти пугающую паутину. Белое сияние медленно тускнело, но грохот не прекращался. Одна из ракет зависла прямо за выходом с террасы, делая снег кроваво-красным. Ольга поежилась:
– Как на полигоне.
– Это же просто фейерверки, – шепнул ей в ухо Вик. – Сейчас Санька с Максом тоже чего-нибудь позапускают. Красивое.
– Красивое, – согласилась она, вспомнив мем с котиками, которые спрашивали: «Вы продаете рыбов?» Вик показал, когда они батонились у него после первой сессии, она чувствовала себя легкой-легкой, как пузырек шампанского. – Но стрельба… да еще Юлька про детишек этих…
За хлипким заборчиком, отделяющим соседний участок, четыре чахлых, словно обкусанных саженца вдруг зашипели, заискрились, загорелись. И через пару секунд стало ясно, что никакие это не саженцы, а еще одна пиротехническая конструкция.
– Во дают соседи! – засмеялся где-то справа Шаповалов.
Заслоняя и разлапистые яблони, и плакучую березу у самого крыльца, и весь соседский дом, посреди заснеженного сада ярко пылали высокие, метра по полтора, огненные цифры.
Двойка. Ноль. И еще две двойки.
И Виктор вдруг загадал: двадцать второго февраля он сделает Ольге предложение. И даже добьется от нее ответного «да». Она не сможет отказать, просто не сможет. Нет, он никогда не верил ни в какие нумерологии, но сочетание «22–02–2022» выглядело таким совершенным! Такое раз в сто лет бывает. Или даже в тысячу…
 
Глава 2
 
Кто ты?
 
Двойки и нули горели в мозгу, разрастались, распускались огненными цветами… Какой красивый бред…
В горячечном полузабытьи иногда появлялись зеленые и белые фигуры, вокруг них как будто клубилось голубоватое сияние. И еще сверху, над ними… Фигуры что-то говорили – кажется. И наверняка что-то делали. Обезбол кололи уж точно: ничего больше не болело, а в голове царила горячая звенящая пустота, в которой иногда распускались огненные цифры… Только спросить, что они означают, было не у кого…
Он даже видел Того, Кто Знает Все. Почему-то похожего на физрука Славича, только старше, а рук у него было две. Но смотрел он так же. И на слова был скуп, Про цифры не сказал ничего, только кивнул, бросив короткое:
– Годится.
Когда он открыл глаза в очередной раз, голова уже почти не кружилась, и ощущение, что плаваешь в бреду, пропало.
– Вы очнулись! – сидевшая возле его койки девушка произнесла это тихо, но он услышал, и радость в ее голосе услышал. – Я так долго ждала.
– Долго? – переспросил он тоже тихо, но в горле больше не торчали жестяные обломки, и воздух не казался колючим.
– Долго, – она кивнула.
Девушка? Нет, скорее девочка, совсем ребенок, лет десяти – двенадцати: мягкие, совсем детские черты лица, огромные голубые глаза и плюшевый медведь под мышкой. Потом он понял: нет, она старше. И не потому, что дети не бывают седыми. Бывают. Но у детей не бывает таких глаз – ясно-голубых, но словно бы пеплом присыпанных. Или… бывают?
– Зачем… ждала?
– Сказать спасибо, – она, кажется, улыбнулась, но как-то странно, одними губами, так что было непонятно, улыбается ли она или собирается заплакать. Но голос звучал ровно. – Вы же из той группы, что взяла Зуб дракона, – это прозвучало не вопросом – утверждением.
– Ага, – подтвердил он. – За что… спасибо?
– Гады больше не стреляют, – тихо и как будто механически сообщила девушка (или все-таки девочка?), склонившись над ним совсем низко. – Раньше – каждый день, то чаще, то реже, но каждый день. Теперь заткнулись…
В горле опять запершило. Спасибо надо было говорить тем, кто… кто остался там. Кто не такой везучий, как он. Неужели он – единственный, кто вернулся?
Он узнает это позже, намного позже.
– Они всех моих убили, – с ужасающим спокойствием сообщила девочка и шевельнула рукой, словно прижимая плюшевого медведя покрепче. – Два года назад. Всех. Даже Мишаньку, он в то утро первый раз прошел от двери до… – она вдруг закашлялась, резко мотнула головой, сморщилась, уткнулась лицом в медведя. Но справилась, подняла голову, прищурилась сухими, без следа слез глазами и улыбнулась страшной улыбкой. Как будто ей было лет сто. – Хотела бы я… ой.
И замолчала вдруг, словно боялась. А потом спросила:
– А вы чего-нибудь хотите?
– Пить… наверное…
Девочка поднесла к его губам стакан. Он дернул правой рукой, пытаясь посудину перехватить, но пальцы лишь скользнули неловко. Пришлось принять воду из этих тонких детских рук. Невероятно вкусную воду. Просто волшебно вкусную! Наверное, это вода была виновата, потому что он ведь ничего такого говорить не собирался, оно само вырвалось:
– Стометровку… пробежать… – и почувствовал, что улыбается, хотя щекам вдруг стало мокро.
Девочка, не удержавшись, быстро глянула на нижнюю часть койки. Хотела бы она не видеть! Говорили, что надежда еще есть, но за почти два года молчаливые взгляды врачей она выучилась читать лучше, чем произносимые вслух слова. И все же, тряхнув головой (стрижка у нее была совсем короткая), она улыбнулась. Уже не той столетней, пугающе-неживой улыбкой, а обычной, хотя и слабой:
– Пробежите. У вас получится. Точно.
Наклонилась – и осторожно, нежнее, чем касается падающий снег, обняла его, перемотанного бинтами, израненного, но – живого.
А потом бережно уложила на кровать – когда сознание, прояснившееся ненадолго, вновь окунулось в марево бреда. Ничего еще не кончилось, ничего…
Вокруг поднималась высокая трава. Он откуда-то знал, что именно здесь стоял когда-то Зуб дракона. Или думал, что знал. Место казалось совсем незнакомым. Тихим таким. Поля расстилались вокруг золотым ковром, как на картине какого-нибудь Шишкина. Только совсем рядом, посреди этого золота, там, где, наверное, когда-то стоял опорник, тянулась длинная овальная прогалина, светящаяся сочной зеленью. То ли озимые всходы, то ли просто трава. Он не очень ясно представлял себе график сельхозработ: если поля вокруг золотые – это осень? Тогда зелень вполне может оказаться озимыми всходами. Или, может, середина лета? Тогда… Неважно, все равно красиво.
  
И череда стройных пирамидальных тополей неподалеку – наверное, та самая лесополоса – тянутся к небу, шелестят под легким ветром. Словно никогда и не встречались со смертоносной сталью. И земля под золотым ковром словно забыла, как была изранена, перекорежена, напичкана мертвыми страшными железками, полита кровью… Или – и не была вовсе?