И она поблагодарила богов (ЛП)

— Ты это знаешь? — спросил он, протягивая Петеру письмо.
Тот пробежал его глазами и заметил, что почерк Виллема тен Хагена дрожал. «Не утони этот бедолага, малярия, верно, все равно прикончила бы его», — подумал он.
Но руки самого Петера тоже задрожали.
Рин пристально посмотрел на него: — Штемпель на конверте датирован 1959 годом, как по-твоему, сходится?
— Возможно, конверт перепутали, — Петер крепко сжал челюсти. Это письмо следовало уничтожить давным-давно. Где только этот кукушонок его раздобыл?
  
Лицо Рина стало суровым, точь-в-точь как у их отца, когда тот замахивался для удара на ленивых плотников. — Держи! — Он толкнул к Петеру помятую фотографию.
Сцена на снимке выглядела идиллической, но Петер знал изнанку. Он отлично помнил тот мягкий зимний день, когда лебеди покачивались под теплым ветром, а певчие птицы легко находили корм в незамерзшей земле. Он помнил этот день и многие другие, похожие на него. «Коньки нам так и не понадобились», — прочитал он на обороте снимка, и его едва не вывернуло наизнанку. Не от людей или запечатленной сцены. Не от того, что его загнали в угол, как крысу. И не от человека, который сидел сейчас напротив и умолял сказать правду, требуя вернуть право первородства.
Петера тошнило от самого себя.
Потому что сдаваться он не собирался.
— Ты убил его, Петер! — Рин ткнул пальцем в снимок. — Ты убил нашего отца, да и свою мать тоже, я все знаю. Тебе не отпереться. — Он повернулся и перехватил взгляд официантки, расставлявшей столы на первом этаже. — Бутылку «Пюлиньи-Монраше» за счет этого господина, будьте любезны! 1985 года, пожалуйста!
Петер почувствовал себя абсолютно брошенным и одиноким. «Господи Иисусе, что происходит?» — подумал он, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. Он взял себя в руки: — 1985 год? Не самый лучший винтаж, верно?
Теперь Рин казался совершенно спокойным: — Тебе рассказать, что мне известно, или ты предпочтешь этого не знать?
— Разве у меня есть выбор? — Петер прищурился. — Тебе нужны деньги? Сколько ты намерен из меня выжать? Сто тысяч? Двести? Может, полмиллиона? — Если Рин как следует расспросил мать, он мог требовать что угодно. Петер посмотрел прямо в глаза Рину. Расстановка сил между ними в корне изменилась.
Рин не отреагировал ни на его взгляд, ни на вопросы. Вместо этого он вдохнул букет принесенного вина, не спеша налил золотистый напиток в бокал, принюхался и пригубил. Затем облизнул губы и на секунду взвесил свои слова.
После этого его речь полилась почти без остановки. Поток слов поднимал со дна весь ил прошлого и буквально вытягивал из Петера душу.
Рин просто изложил факты. Он — единоутробный брат Петера; отец Петера де Бура обрюхатил Мари тен Хаген в том самом доме, где она жила из милости и любви к своей сестре, и этот позор заставил мать Петера угасать с каждым годом.
Со спокойным видом он демонстрировал поразительную осведомленность обо всем. Рассказал, как еще подросток чувствовал, как растет ненависть Петера. О боли, отчаянии и отравленной атмосфере в доме.
Петер помнил это слишком хорошо, и помнил даже то, что было еще раньше. Безжизненные темные коридоры, одиночество матери и ее отчаянный плач из комнаты, выходящей на улицу. Ее темные, грустные глаза. И как резкий, зловещий контраст он так же отчетливо помнил восторженные вскрики, доносившиеся с верхнего этажа дома. Бешеные забавы отца и его тети. Ласки, которых никто не должен был видеть, но которые вопияли к небесам о крайнем эгоизме и вожделении.
И хуже всего он помнил день, когда появление Рина в доме стало реальностью. Плод греховной любви, ублюдок, незаконнорожденный выродок, который самим фактом своего существования никогда — нет, никогда — не позволил бы позору в этом доме утихнуть. Этот ребенок своими полными жизни и невинного восторга криками так терзал его мать, что она с плачем зажимала уши руками.
Все это было чистой правдой.
В 1956 году, когда семья де Бур обосновалась в доме в Харлеме, во всем этом фешенебельном квартале лишь у одной семьи был автомобиль — у мельника, который также был владельцем фабрики. Должно быть, из-за зеленой желчи зависти никто, кроме вдовы мельника, особо не горевал, когда чуть позже в том же году мельник скончался от сердечного приступа. Напротив, язвительные и злорадные языки намекали, что фабрикант из-за этого дурацкого статусного символа, скорее всего, совсем перестал двигаться и потому безвременно ушел из жизни.
Заслуга ли в том покойного мельника или нет, но в течение пяти лет после того, как он сошел в могилу, абсолютно все семьи на Соборной площади обзавелись автомобилями. По иронии судьбы его вдова осталась единственной среди них, у кого не было моторного экипажа.
Дед из соседнего дома получил водительские права в шестьдесят пять лет, и его сын в тот же день выбросил велосипед, на который сбрасывалась вся площадь, когда он вернулся героем войны из Индонезии. «Добро пожаловать домой!» — гласила надпись на триумфальной арке, и солдат был счастлив, Петер до сих пор это помнил. Но велосипед все равно отправился на свалку.
У всех были машины, и все ездили на них так, словно те предназначались служить вечно, но автомобиль отца Петера был самым красивым.
Вскоре Петер изучил устройство под капотом отцовского грязно-белого «Уолсли» так же хорошо, как свои собственные карманы, и почти так же хорошо, как запах раздвинутых ног любовницы своего отца.
Еще тогда, когда Петер только почувствовал, что пушок на его члене превращается в жесткие волосы, Мари тен Хаген забавлялась тем, что флиртовала с ним и лапала его за спиной его отца.
Поначалу Петер ненавидел ее за это. За вязкую слюну в уголках губ и слишком призывный взгляд. За ее двойное предательство.
Но он обожал видеть муку в глазах отца, и ничто не возбуждало его сильнее, чем зрелище того, как отец интуитивно предчувствует нечто назревающее, чего не может понять и, следовательно, проконтролировать. И Петер позволял Мари тен
Хаген трогать себя, и сам научился ласкать ее в ответ, так что она умоляла его не останавливаться.
Когда ему исполнилось двадцать, истерзанный и взбешенный Яап де Бур выставил его из дома. К тому времени Петер уже больше пяти лет состоял со своей тетей в регулярной любовной связи.
Событие, повлекшее за собой столь резкое изгнание Петера из дома, произошло случайно — в порыве ностальгической радости от того, что вестник Рождества, добрый старый Синтерклаас в епископском облачении и с белой бородой, снова шествовал со своими чернокожими помощниками за окнами на Соборной площади [36]. Мари гладила спину Петера все настойчивее, пока они наблюдали за праздничным ходом, и в конце концов они со смехом повалились прямо на отцовский письменный стол посреди кабинета.
Там Петер овладел ею без промедления, грубо и шумно.
— Смотри, как бы Чёрный Пит не сбросил свои подарки в дымоход прямо сейчас! — вскрикнула Мари, когда он толкал ее назад. — Ты же знаешь, что тогда будет! Они забирают непослушных детей с собой в Испанию! — застонала она, скрестив ноги у него на спине в ту самую секунду, когда отец ворвался в кабинет.
Удар отцовской плетки из кожи водяного буйвола пришелся Петеру прямо по уху — так неожиданно и больно, что он едва не потерял сознание. Второй удар пришелся по голым ягодицам. Он рухнул на тело тети и не почувствовал ни третьего, ни четвертого, ни пятого ударов.
Пришел в себя он в переулке неподалеку от площади, все его тело ломило от невыносимой боли.
  
Сразу после этого он пробрался в отцовский гараж и покопался в тормозной системе «Уолсли» так, чтобы тормозная жидкость вытекла.
Через несколько минут он покинул гараж, унося слитую тормозную жидкость в колпаке колеса. Он вылил зеленую жижу в канал Бакенессерграхт, так что радужная масляная пленка отразила небо у причала, и она поплыла в Биннен Спаарне вплоть до качающейся тени моста Гравенстененбрюг. Колпак колеса исчез в куче строительного мусора, сваленного на Корте Веерстраат. Все было до чрезвычайности просто.