И она поблагодарила богов (ЛП)

Но он никак не думал, что все обернется такой трагедией.
— Я не думал, что все закончится так плохо, — сказал он.
Взгляд Рина был абсолютно пустым. — Ну еще бы. — Он снова поднес бокал к губам.
«Уолсли» занесло на повороте на одном из въездов в Алкмар, и машина на полной скорости врезалась в припаркованный автомобиль; осколки стекол градом посыпались на окрестные невысокие дома. Жар от вспыхнувшего пламени выдавил витрины магазинов. Тела его родителей буквально сплавились воедино.
  
Причины подобных смертей можно искать в любых плоскостях: убийство, самоубийство, несчастный случай или просто то, что называют «естественными причинами» вроде внезапного недомогания или инфаркта. Полиция, как полагается по инструкции, прорабатывала все версии, но криминалисты зашли в тупик. Они лишь констатировали, что следы торможения были крайне нечеткими.
Узнав о случившемся, Петер сломался. Это был настоящий нервный срыв, вызванный шоком. Он плакал навзрыд, сбросив защитный панцирь души, и выкрикивал имя матери до самого рассвета, беззащитный и восприимчивый к любым ласкам и шепоту Мари. Горе сделало его слишком открытым. Непростительно открытым.
В последующие дни он сидел в комнате матери и истязал себя вопросами. Зачем он потом рассказал обо всем Мари? Почему мать вообще поехала с отцом в Алкмар? Обычно она никогда этого не делала. Как они смогли уехать так далеко, прежде чем все случилось? Сможет ли он выжить в тюрьме, если прямо сейчас пойдет и сдастся?
Он был в полном смятении, пока в комнату не вошел Рин и не вернул его к реальности. Мальчишке тогда едва исполнилось тринадцать, и он был уродлив, как первородный грех. Круглоголовый, с воспаленными волосяными луковицами по всему телу — живое воплощение несчастья Петера. «А как же мы? — спросил он. — Неужели нам с мамой теперь нельзя остаться в этом доме, Петер?»
Так оно и было. Мальчишка ничего не знал, да и откуда ему было знать? Ни о своем праве остаться здесь, ни о своем истинном происхождении.
Нигде не было сделано никаких записей, а потому решать все вместо отца теперь должен был он — Петер де Бур.
— Я вообще ничего не знал, ты понимаешь это? — прорычал Рин, сдвинув брови. — Как ты трахал мою мать при любой удобной возможности! — Его глаза потемнели. — Что человек, которого ты убил, тоже был моим отцом. — Лицо его исказилось от горечи. — Я имел такое же право жить в этом доме, как и ты, скотина.
Петер обвел взглядом зал таверны. Что он мог рассказать Рину тогда? Кое-что, возможно. По крайней мере, он позволил Мари и Рину остаться в доме, да и что еще ему оставалось делать?
Требования Мари были чудовищными. Она любила его и решила сделать своим мужем. Не в буквальном смысле — с регистрацией брака и венчанием в церкви, конечно, — но очень близко к тому. Он должен был стать ее любовником и кормильцем, полностью подчинившись ее эротическому безумию и пожизненному обладанию.
И только ради того, чтобы он принадлежал ей безраздельно, она в конце концов уступила требованию Петера отослать Рина из дома, как только тому исполнится восемнадцать.
А потом в один прекрасный день судьба настигла и ее. Женщину, которая изо дня в день крала куски его жизни ради собственного удовольствия.
Она упала с авоськой в руках прямо посреди супермаркета, увлекая за собой стеллаж с акционными товарами. Ноги просто подкосились под ней, и вид у нее был гораздо более изумленный, чем у покупателей, шарахавшихся от жестяных банок, с грохотом раскатившихся между рядами.
Спустя несколько месяцев у нее проявились все симптомы, которые обычно развиваются десятилетиями. Дрожь в руках. Блуждающий взгляд. Неспособность ориентироваться на улицах с наступлением темноты. И странное возбуждение вопреки страшному диагнозу.
Однако рассеянный склероз сделал ее беззащитной, незаметно поменяв их ролями и открыв перед ним новые горизонты. На пороге стояла двойная жизнь с карьерой и любовницами.
В те годы Мари всегда верила ему, когда он говорил, что любит ее. Именно поэтому она сломалась, когда его связь с Келли стала реальностью.
— Если в этот дом войдет другая женщина, можешь сразу меня прикончить, Петер! — кричала она, выкатив глаза. — Убей меня до того, как эта тварь меня куда-нибудь упечет, иначе ты горько пожалеешь!
Они заключили вынужденный союз. Он — скованный страхом разоблачения в убийстве, она — ведомая верой в то, что ей еще есть ради чего жить. Сговорились на том, что она останется в доме до конца своих дней и сама решит, когда ей уйти, если только Бог не призовет ее раньше. Когда придет срок, Петер должен будет стать ее ангелом смерти. Это было главным условием договора. До тех пор ему приходилось сносить ее настырные притязания за спиной Келли, даже после того как та переехала к нему. Мари тен Хаген никогда не умела считаться с другими, и уж тем более с соперницей.
Ей было плевать на эту калифорнийскую искательницу богатства.
В начале их брака Келли очень старалась. К каждому обеду расстилала кружевные скатерти, ставила сервиз «Флора Даника» и старинное столовое серебро из Нового Орлеана. Осторожно придерживая под руку, водила по дому больную тетю Петера, хотя Мари ни разу не снизошла до благодарности. Развлекала ее историями, тайком оставляла шоколадки на ее ночном столике. Поначалу Петер мог сделать Келли счастливой. Но и этому пришел конец.
Его никогда не было дома.
В конце концов Келли потребовала, чтобы Мари безвылазно сидела у себя на половине. Она высказала это прямо: зачем стараться, если атмосфера в доме все равно отравлена?
В один из последних месяцев восьмидесятых Петеру пришла мысль нанять госпожу Йонк. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы пути Келли и Мари никак не пересекались. Госпожа Йонк именовала себя «клининг-леди» — это было единственное английское слово, которое она знала и которое, очевидно, заставляло ее чувствовать себя на одной волне с леди Дианой, леди Ферги и всеми прочими леди, информацию о которых она с упоением поглощала из еженедельных бульварных журналов.
Изначально предполагалось, что эта Йонк будет просто помогать Мари по хозяйству, но забот становилось все больше. Уход за больной, чтение вслух, настройка радио и телевизора, написание писем под диктовку, готовка, покупки и уборка. Она стала главным связующим звеном Мари с внешним миром и в конце концов сделалась совершенно незаменимой.
Теперь у Петера были развязаны руки, Мари довольствовалась своей Йонк, а Келли большую часть времени оставалась в одиночестве.
В те годы у Келли появилось новое увлечение — она устраивала обыски в доме, распродавала картины и антиквариат, а на вырученные деньги покупала одежду. Это были мелкие акты мести в ее все более несчастной жизни, на которые Петер не обращал внимания.
Так продолжалось месяц за месяцем, пока в один ужасный день Келли не наткнулась на дневники Мари тен Хаген, после чего покончила с собой.
Никакой предсмертной записки. Ни одного отчаянного звонка. Никакой грязи с веревками или лезвиями. Только бутылка белого вина и горы таблеток. Это был ее смертельный коктейль.
Позор от того, что муж изменял ей со своей смертельно больной немолодой теткой, оказался невыносим для бывшей чирлидерши из респектабельных кругов Пало-Альто. Импульсивная и привыкшая к всеобщему обожанию, она не вынесла удара по самолюбию.
Самолюбие и победило.
Петер нашел дневники раньше полиции, и на этом все закончилось.
С тех пор он никого не любил.
— И что ты теперь намерен делать, Рин? — Он много лет не называл брата по имени.
  
Рин промолчал. Какое-то время казалось, что он не знает, что ответить, словно разрываясь между противоречивыми чувствами. На его лице отражалось нечто большее, чем просто жадность.
Но это точно не было скорбью.
— Ты сделаешь мне одну услугу, — произнес он наконец. — А там видно будет.
Петер напрягся: — А точнее?
Хотя Рин произнес это самым будничным тоном, ответ застал Петера врасплох. — Ты должен уничтожить в Европе кувейтскую нефтяную компанию «Кью-Петрол», — прозвучал приказ. Словно Петер обладал силой сдвинуть горы, стоит ему только захотеть.