Девочка на лето

Тейт: Даже одну половинку?
Я: Нет!
Тейт: Хорошо. Ты жестко торгуешься. Я соглашусь на твои сиськи.
Я знаю, что он шутит. И думаю, если бы кто-нибудь другой сказал мне это, он бы показался мне полным извращенцем. Но есть что-то такое в приятной внешности этого парня и его ослепительной улыбке. Ни одна его часть не излучает извращенных флюидов.
  
И все же я не могу вознаградить его за подобные разговоры. Не хочу создавать прецедент или что-то в этом роде. Поэтому я подхожу к окну, набирая последнее сообщение.
Я: Тебе просто придется задействовать свое воображение.
И задергиваю шторы.
 
Глава 5
 
Тейт
 
Мой отец звонит, когда я направляюсь на встречу с парнями в Rip Tide. Включается блютус, и я быстро отвечаю:
– Привет, пап, как дела?
Поскольку у меня опущен верх джипа, я сбавляю газ и еду медленнее, чтобы ветер не заглушал его голос.
– Эй, сынуля, сможешь мне завтра помочь?
Я не могу удержаться и закатываю глаза. Мне двадцать три, а он все еще называет меня ребенком. Между тем если кто и является ребенком, так это сам Гэвин Бартлетт. Мой папа, по сути, мальчик-переросток, настолько полный энергии и жизни, что, честно говоря, иногда это просто ошеломляет. Он был большой бейсбольной звездой в Джорджии, так что я вырос, слыша от всех на острове, каким потрясающим был мой отец. Потом мы переехали в Авалон-Бэй, место, где он не знал ни души, и через год весь залив тоже пел ему дифирамбы. Где бы он ни оказался, люди любят его. Он один из тех универсально хороших парней, которые всем нравятся. В нем нет ни капли высокомерия. Всегда ставит свою семью на первое место. Он скромный. Веселый. И если не считать его ворчания, когда я был подростком, по поводу того, что мне неинтересно идти по его спортивным стопам, он вполне себе замечательный отец. К счастью, наша общая любовь к воде компенсировала мое отсутствие интереса к бейсболу, так что нам еще есть о чем поговорить.
– Зависит от обстоятельств, – говорю я ему, поскольку знаю, что лучше слепо не соглашаться на одолжения. – Что случилось?
– Ты сможешь прийти на работу завтра утром на пару часов? Я хочу отвезти твою маму в бухту морских звезд.
– По какому случаю?
– А обязательно должен быть повод? Мужчина не может взять свою жену на спонтанный воскресный пикник? Это романтично!
– Чувак. Я не хочу думать о том, как мои родители целуются на романтическом пикнике, пожалуйста.
– Целуются? Мы идем как минимум на третью базу, дорогой сынуля.
Я издаю громкий рвотный звук, в основном для него. По правде говоря, в этом мире есть вещи и похуже, чем иметь родителей, которые все еще безумно любят друг друга после двадцати пяти лет брака.
Я один из редких членов моей группы друзей, чья семья полностью, до отвращения нормальная. Я единственный ребенок в семье, так что мне никогда не приходилось сталкиваться ни с каким дерьмом, связанным с соперничеством между братьями и сестрами. Мама любит возиться в саду, а папа до сих пор играет в бейсбол в мужской лиге города. Когда люди спрашивают меня, почему я такой уравновешенный и ко всему отношусь спокойно, я говорю, что это из-за того, что я не сталкивался с особыми трудностями в своей жизни. Самым близким к потрясению, которое мы пережили как семья, был короткий трудный период во время переезда из Сент-Саймона в Авалон-Бэй. Стресс, связанный с переездом, в сочетании с тем, что папа сменил профессию, вызвал небольшие ссоры между моими родителями, легкие трения в доме. Но и это потом прошло.
Наверное, мне повезло.
– Конечно, я могу это сделать, – смягчаюсь я. Как бы мне ни претила мысль о том, что завтра придется работать на двух работах – утром в автосалоне, а днем в яхт-клубе, – я знаю, что маме понравился бы пикник в бухте морских звезд. И я один из тех придурков, которым нравится делать счастливыми своих родителей.
– Спасибо, сынуля. Я у тебя в долгу. Да, и следи, когда явится мужчина по имени Альфред. Или Альберт? Не могу вспомнить. В любом случае он придет около девяти, чтобы посмотреть на пятидесятифутовую «Бенето» [7], которую только что привез Сэм Пауэлл.
– Что? Сэм продает «Бенето»? – спрашиваю я в смятении.
– Уже продал. Мы заключили сделку в пятницу.
– Черт, правда? Разве он не сделал ремонт в 2019 году? И потратил кучу денег на ту новую палубу из тикового дерева, нет?
– Вот почему он продает сейчас – ремонт повысил стоимость. Сейчас самое время продавать.
– Но Сэм любит эту лодку.
– Своего ребенка любит больше. И она поступила в Гарвард. Надо же как-то оплачивать обучение в Лиге плюща, верно?
– Жесть.
Мы болтаем еще несколько минут, а затем я вешаю трубку. Когда я поворачиваю налево на главную дорогу, ведущую в центр города, мои мысли все еще о Сэме Пауэлле, расстающемся со своей любимой парусной лодкой. Чувак, я никогда не хотел бы оказаться в положении, когда мне придется выбирать между ребенком и яхтой. Не то чтобы у меня на данный момент есть хоть что-то из этого, но моя цель состоит в том, чтобы, по крайней мере, начать работать над обеспечением последнего. Вероятно, я мог бы купить подержанную сорокафутовую «Бристоль», может, даже «Бенето Оушенис» в ближайшие пару лет, если мне удастся сэкономить больше денег.
После этого, что ж, в идеале я бы отправился на ней в кругосветное плавание, хотя это скорее мечта, чем цель. Причем несбыточная мечта, ведь я ни за что не смогу просто так сваливать на месяцы. Папа уже все распланировал: он хочет пораньше уйти на пенсию, и, как только он это сделает, я возглавлю «Пристани Бартлетта», буду продавать другим людям лодки их мечты, а не плавать на своей собственной. И хотя я не могу отрицать, что дилерский центр приносит серьезную прибыль, управлять им не было мечтой всей моей жизни.
Главная улица уже забита машинами, свободного места не найти. В конце концов мне приходится заехать на одну из гравийных парковок, прилегающих к пляжу, и проехать полмили до Rip Tide, где я нахожу своих друзей, собравшихся вокруг высокого столика рядом со сценой. Наш приятель Джорди и его регги-группа играют здесь почти все выходные, но сегодня их нет. На их месте – металл-группа с вокалистом, который пронзительно воет неразборчивые тексты, пока я бочком подхожу к парням.
Купер, одетый в черную футболку и рваные джинсы, потягивает пиво и морщится от жутких звуков, доносящихся со сцены. Его вторую половину нигде не видно, и под этим я подразумеваю его близнеца. Маккензи – его лучшая половина, девушка, которая за последний год заставила Купера улыбнуться больше раз, чем за все годы, что я его знаю, вместе взятые. И улыбнуться искренне, а не выдать самодовольную усмешку, которыми он обычно сверкал, после чего мы непременно оказывались в заднице.
Чейз стоит рядом с Купом, поглощенный своим телефоном, в то время как Дэнни слушает группу со страдальческим выражением лица.
– Эти ребята ужасны, – говорю я, гадая, кто, черт возьми, решил их нанять. Теперь певец издает странные дыхательные звуки, в то время как два гитариста шепчут что-то в свои микрофоны. – Чего они там шепчут?
– Он что, говорит: «У меня череп рыдает»? – требовательно спрашивает Купер, наморщив лоб.
  
– Нет. «Моя душа страдает», – говорит ему Дэнни.
– И то, и другое, – говорит Чейз, не отрываясь от телефона. – «Мой череп рыдает» или «моя душа страдает» – это тексты песен.
– Глубоко, – сухо говорю я, и мой собственный череп чуть не плачет от облегчения, когда песня – если ее можно так назвать – заканчивается, и певец – если его можно так назвать – объявляет десятиминутный перерыв.
– Ох, черт, слава богу, – выдыхает Дэнни.