Патриот. Смута. Том 15 (СИ)

— Храни нас господь. — Перекрестился Лев Сапега. Его примеру последовал Ян. — Московиты продают короля Речи Посполитой.
Дорогостайский уставился на старшего Сапегу. Перевел взгляд на младшего, потом вернул обратно на канцлера.
— Это позор, братья рыцари. Такой позор, что хочется спросить. А наш ли это король? Посланный богом и…
Все стало вмиг понятно. Маршалок тоже был на их стороне, и они тут же начали обсуждать что уже сделано, что и кому писано. Дорогостайский отложил кубок, затребовал своих писарей, живо и уже от своего имени решился писать порядка полусотни писем важным, нужным и полезным людям.
  
* * *
Время, выделенное шляхте на принятие решений об отступлении или продолжении осады, вышло.
Воинство мое, отдохнув и восполнив силы за эти дни в солнечное и вполне доброе утро, выступило.
За время отдыха приносились гонцы с вестями из Москвы. Ушел в столицу отряд сопровождавший короля Сигизмунда. Афанасию Крюкову я поручил хранить этого человека как зеницу ока. Мне телохранителей хватало и своих, отправлять их от себя я не планировал, а этот парень проявил себя толковым и жестким в плане дисциплины, человеком.
Время пролетело в делах, переписке, муштре, разъездах и разговорах с полковниками.
В целом все рутинно и в рамках озвученных проблем. Никаких кардинальных изменений не было. Да и скорость отправки вестовых и их перемещение очень долгое, непривычное для меня. Это не рация, не телеграф. Это всадники, несущие депеши неделями. Особенно из удаленных регионов России. А страна у нас очень и очень большая. Сибирь так вообще, можно месяцами новостей ждать.
Активно шла переписка вестовыми с шляхецким лагерем.
Они предложили переговоры на нашей стороне Днепра у переправы в тот момент, когда мы туда подойдем по указанному ранее времени. Чершенский, занимающий эту позицию как наш авангард, довел до сведения важные вещи. По данным разведки контингент прикрытия реки очень слаб, фактически его нет. Смять неполную сотню охраны можно в считанные минуты. Сопротивления они не окажут, удирать начнут, настроения у шляхты панические.
Они сами не очень понимают зачем стоят. Это чувствовалось в поведении. А следили за охраной силы Чершенского постоянно. И те понимали, что чуть что, им конец.
Разведка более дальняя, ходящая лесами да болотами к Смоленску, принесла вести что войск, осаждавших город, поубавилось прилично. Судя по увиденному, вряд ли какие-то действия будут предприниматься. Скорее будет отход, чем штурм.
А осада, ее уже невозможно поддерживать. Когда рядом я и мое войско.
Наблюдатели склонялись к тому, что будет отход или, какой-то безумный план по встречному бою. Только. Вроде бы проще всего встречать нас у Днепра. Какая-никакая водная преграда. Пересечь ее, имея несколько тысяч врагов на другой стороне, было бы далеко не простой задачей.
Только вот сколько можно было снять из-под Смоленска, чтобы эффективно противостоять мне, и в то же время оставить достаточно, чтобы Шеин ночью не вывел часть гарнизона и не перерезал оставшихся ляхов? Вопрос открытый.
Я ехал в сопровождении телохранителей и почти всей сотни Якова, смотрел по сторонам, раздумывал.
Каленик Андриевич и бежавшие с ним запорожцы. Выгорит или нет?
Иван Зубов был в рейде и я не поговорил с ним за оставшиеся дни по данному запорожскому персонажу. Не уточнил о причастности к разбою. Но оно прояснится все как-то само собой. Время шло, скоро блокада Смоленска будет снята, и руки нам прилично развяжет этот факт.
Шли на запад.
Дорога казалась весьма проторенной. Прошло здесь несколько тысяч людей Чершенского несколькими днями ранее. И мы уже возвращались раз от Днепра. И вновь шли к нему. Чувствовалась какая-то жизнь в этой местности. Просыпалась она. Дорога копытами избитая, подводами потертая. Лес местами имел следы вырубки. То здесь, то там остовы костерков имелись. На стоянки останавливались отряды.
Сырой лес смоленщины. Ели преимущественно, местами перемежающиеся березовыми рощами. Запах стоял отличный. Но зверья видно не было. Разогнало воинство мое всего зверя.
Где-то ближе к полудню, хотя солнце еще не вышло в зенит,дошли мы до переправы.
Место угадывалось. Все те оборонительные постройки, что ваяли казаки, стояли как вкопанные. Сейчас не пригодятся, так может быть через годы, если лях полезет, что-то да и останется. Валы подкопать, подгнившие частоколы подновить, и держать можно. Сделано толково, с умом. А можно здесь и постоянный контингент воинский держать. Небольшой городок срубить. Чего бы нет. Мне где-то пикинеров Серафима ставить же нужно. И была мысль центром их размещения делать в мирное время тот монастырь, что близ Безымянного бранного поля, ну а людей размещать окрест. Здесь позиция хорошая. Вражеские передовые отряды останавливать, самое то.
Вывел меня из раздумий подъехавший Чершенский. Настороженный, собранный. Воинство его готовилось тоже к маршу. Вся сила русская собиралась перевалиться через Днепр, и мощью своей великой навалиться, растоптать, разорвать ляхов, если те не уйдут.
— Господарь. — Он привстал в стременах, склонил голову в знак почтения. — Господарь. Недавно гонец с того берега был. Канцлер Великого Княжества Литовского готов говорить. Готов переправиться. Лев Иванович Сапега, значит. — Видимо наличие столь высокой фигуры иного государства несколько удивляло и настораживало бывшего казацкого атамана, а сейчас моего верного полковника. — Мы здесь место обустроили. Господарь.
Он махнул рукой, показал. И верно, на опушке стоял свежесрубленный, несколько неказистый, но добротный стол и лавки.
— Прикажешь приглашать? Господарь?
— Да, шли вестовых.
Чершенский кивнул, умчался, а я отправил людей передать воинству, что ждет нас привал. В целом некая встреча на высшем уровне планировалась. Но я думал, что вновь приедет маршалок Дорогостайский. А тут уже третий из высшей литовской аристократии. Сапега. Если память не изменяет, дядька того, с которым я уже имел дело.
Мы разместились за столом. Послал я за Тренко, как за человеком, отвечающим за войско мое. Все же он главный воевода. За Трубецким. Чершенский занимался своими казаками, ему не с руки было с нами говорить. Рассудив, пригласил еще Серафима Филипьева. Все же какой-то представитель от веры нашей православной должен быть при мне. Андрея Васильевича Голицына также пригласил. Вообще я думал его на этом направлении оставлять за главного. Он обстановку знает. Если Шеин со Смоленском на ты, то младший Голицын и смоленщину и земли вокруг Вязьмы и Можайска знает. Оборону соорудит и порядок наведет.
Вид с места, которое организовал Чершенский, открывался знатный. Здесь бы наблюдательный пост ставить, а не стол с лавками. Река, несущая свои воды на запад, лес окрест нее по берегам. Заболоченные пятна. И на той стороне луга, снова лес. И так до горизонта. Краса русская она в дикости природы и необъятности ее. Могучая, спящая, безмятежная красота. Не даром говорят, что русские они словно медведи.
Через реку переправился отряд. Стал приближаться, подниматься на взгорок, с которого я наблюдал.
Знатные паны, облаченные в дорогие одежды. Часть в бронях, часть налегке. Человек двадцать пять я насчитал. Приличный отряд. У идущего первым, массивного, дородного мужчины, на плечи была накинута леопардовая шкура. Видимо это был что ни на есть самый высокий символ богатства и знатности.
Подъехали, спешились, двинулись к столу в сопровождении моих людей.
Я поднялся, ждал.
— Здравствуй, Лев Иванович Сапега! — Проговорил громко.
  
Стол окружали примерно пол сотни моих людей. Стояли они, смотрели волками на шляхту. Очень разительно мы и они отличались.
С одной стороны. Цвет Великого Княжества Литовского. Лучшие из лучших,знатные, холеные, опытные и тренированные. Не только переговорщики, но и воины, тут ничего плохого не скажешь. Шляхтич, он в бою весьма опасный, а гусар втройне. Крепкие, дородные, частью полные, но от этого не менее опасно выглядящие ясновельможные паны. Одеты в дорогущие одежды. Даже мне, человеку не очень понимающему ценности тканей того времени, было ясно здесь и парча, и шелк, и прошитые серебром и золотом материалы. И меха разные, но самые ценные и дорогие. И плюмажи из перьев различных. Сабли гравированные, с каменьями в рукоятях. Перевязи, ремни, кожа вся отделанная и металлом благородным украшенная.