Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)
— Роман Васильевич, я Андрея в баньке легонько пропарю, водочкой грудь разотру, потом в овчину заверну. К утру как рукой хворь сымет.
— Угу, в бане-то он копыта и отбросит, — вздохнул фельдшер. — Какая баня при таком жаре?
— Тогда, может, хоть ноги в горчице попарю всем по очереди?
— Ноги можно, только когда жар спадет. И вода теплая, а не кипяток.
— Гусиным жиром грудь натру?
— Натирайте, только без водки.
— Лук под кровать положу.
— Хоть морковку с репой тащите, если легче станет. Только чесноком не закармливайте.
В конце концов, слава Богу, сговорились.
По дому разносился запах липового цвета, сушеной малины и калины. Акулина Никитична поила нас теплой водой с медом, готовила брусничный морс и куриный бульон. Возле кроватей лежали разрезанные луковицы и зубки чеснока.
Степан Анисимович ворчал, что весь курень провонял, но отвары пил, как все.
Юдинцев разрешил слабый чай с лимонником, но строго по одной чашке. Отвар ивовой коры выдавал сам, отсчитывая дозу. Горло велел полоскать теплой водой с солью. Вечерами дом окуривали можжевельником, после чего проветривали.
Когда Акулина Никитична от усердия набросала на угли слишком много веток и вся горница наполнилась едким дымом, Юдинцев выскочил наружу, кашляя и ругаясь:
— Я же сказал окурить, а не выкуривать больных, словно тараканов!
На третий день жар начал отступать.
Саша почти все это время помогала Юдинцеву. Приходила дважды в день, готовила отвары и проветривала горницу. Хвори она не боялась, хотя Роман Васильевич заставлял ее надевать полотняный передник и мыть руки карболкой.
Мне было неловко лежать беспомощным под одеялом. Особенно когда Саша застала меня с бумагами.
Парамон болел, в правлении скопились ведомости, и я решил хоть чем-нибудь помочь. Олег принес тетрадь, чернила и перо. Я устроился с ними на постели, написал несколько строк и, как назло, рассыпал песок на простыню как раз в тот миг, когда Саша вошла с кружкой отвара.
— Ты чего такое творишь?
— Работаю.
— А кто тебе дозволил?
— Овсянникову бумаги нужны.
— Переживет твой Овсянников.
Она отобрала тетрадь и всучила кружку мне в руки.
— Пей.
— Саша, я сам могу решить…
— Решать он может. Ты еще вчера до нужника дойти не мог.
Я вздохнул и подчинился, а она села рядом и поправила край одеяла.
— Не стыдись ты меня, Андрей, я уж больных разных перевидала.
— Я и не стыжусь, Саш.
— Угу-угу. Вот даст Бог, скоро станем жить одной семьей. Разного тебя увижу, не каждый ведь день при полном параде ходить будешь. По-всякому в жизни бывает.
Я посмотрел на Сашу и взял ее руку.
— Благодарствую, Сашенька.
— Кстати, свадьбу Меренского на неделю перенесли, — продолжила она. — Из-за карантина и хвори. Агафоновым отправили вестового, те отнеслись с пониманием.
— Сашка, поди, места себе не находит.
— Ничего, неделю потерпит. Любаша от него не убежит никуда.
Дверь приоткрылась, и в горницу просунулась рыжая физиономия.
— Живой, Андрюха?
Семен стоял, закутавшись в старую шинель. На голове красовалась папаха Моренченко.
— Кто тебя сюда пустил?
— Сам пришел. Юдинцев сказал: тифа нет, а дурью молодецкой заразиться нельзя. Ну или почти нельзя... — Он махнул рукой. — Не помню, доктор по-всякому на меня ругался.
Саша покачала головой и вышла, оставив нас вдвоем.
Рыжий устроился на лавке.
— Ну что, братец, арифметика моя подвела.
— Это мягко сказано.
— Давай уговоримся, что больше так делать не станем.
— По рукам, — хохотнул я.
Через несколько дней я впервые вышел на крыльцо.
Лужи прихватило тонким льдом. Женщины проветривали полушубки и рукавицы, готовя зимние вещи. В небе тянулись в теплые края последние косяки перелетных птиц.
Юдинцев явился ближе к полудню и осмотрел меня.
— Все, — объявил фельдшер. — Карантин снимаю.
Едва я выздоровел, в Лончаково прибыла войсковая межевая комиссия. С землемером приехали писарь, двое цепных, казак от окружного правления и два старика-свидетеля из Козловской.
Землемер оказался дотошным. Ходил по станице, сверял старые затесы, спорил со стариками и заставлял цепных перемерять каждый сомнительный угол.
Первым под раздачу попал Семен.
— По книге у вас пай имеется, — сказал землемер, листая журнал, — а на местности его тайга съела.
— Как это съела? — возмутился Рыжий.
— Колышков нет. Затесов нет. Подход не расчищен. Где ваша граница?
— Так вона от того кедра.
— Мы по кедрам да березам счет не ведем. Ступайте с комиссией и показывайте участок.
Семен попробовал отшутиться, но его заставили идти вместе с цепными, таскать колья и прорубать подход.
Со мной вышло, наоборот.
Когда землемер дошел до моего пая, долго разглядывал колышки, потом велел еще раз натянуть цепь.
— Кто заднюю межу ставил?
— Мы со стариками, — ответил я. — Боялись на соседнюю землю заступить.
— Перестарались. До оврага еще вся полоса твоя. И по ширине несколько саженей не добрали.
Он собственноручно передвинул границу.
Теперь хозяйственная часть двора получилась просторнее. Отдельно мне обозначили клин под пашню и сенокос.
— И запомните, Громов, — пояснил землемер, — это не вольное владение: где хочу, там и ставлю. Ваш надел находится внутри станичного юрта. Пользуетесь землей по приговору общества и войсковым правилам.
В журнале сделали отметку. Окончательный план обещали внести в Козловскую поземельную книгу.
После отъезда комиссии жизнь снова вошла в привычную колею. По утрам особенно чувствовалось приближение зимы, и Саша напомнила о нашем уговоре сходить на дедовский двор.
На выселок Горючкина мы отправились, когда земля подмерзла и тележные колеса перестали вязнуть на раскисшей колее.
Телегу взяли у крестного и на этот раз добрались без приключений. Пока Саша перебирала вещи в дедовском курене, я выносил все, что могло пригодиться зимой.
Мы собрали старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, рукавицы, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры, несколько кусков ровдуги. Из сарая вынесли пчелиный инвентарь, инструменты, мешки с сушеными травами и остатки воска.
В сундуке нашелся добротный дедовский полушубок. Я надел его и сразу утонул в нем. Рукава почти закрыли пальцы.
— Великоват он мне, — заключил я.
Саша обошла вокруг, оглядела.
— Ничего. Плечи перешьем, рукава укоротим, застежки тоже заменить надо. Новый воротник поставлю, слабые места ровдугой подобью. Еще послужит.
Когда телегу нагрузили, Саша пошла запирать курень, а я еще раз обошел выселок. С высокого берега хорошо просматривалась Уссури. Внизу хватало места для пристани, возле дороги можно было поставить конюшню и склады. При таком устройстве приезжий люд не станет толкаться в самой станице.
Все подтверждало прежнюю догадку: продавать такую землю второпях не следовало.
— Помнишь, я просил тебя не торопиться с продажей? — спросил я, когда Саша подошла. — Теперь и сам гляжу и уверен, что место хорошее. Если железная дорога пройдет неподалеку, здесь можно устроить перевалочный двор с пристанью, складами и конюшней. Со временем и постоялый двор с харчевней открыть.
Саша посмотрела на пустой двор, потом на реку.
— Легко сказать, только как такое хозяйство поднять?
— Одной не придется. Ты же скоро мне женой станешь! Али передумала? — Я улыбнулся и слегка приобнял ее за плечо.
Она на это только фыркнула, а я продолжил:
— Но сперва надо все по порядку обсудить с крестным, Овсянниковым и станичным обществом. Берег не наш, да и дорога наверняка пройдет по общественной земле.
— Значит, пока ничего не продаем?
— Пока нет. Сначала узнаем, что нам дозволят здесь устроить и во сколько обойдется хозяйство. Тогда и станем решать.
Саша немного подумала и кивнула:
— Добре, тогда ждем.
На том и порешили.